Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

с мокрыми после умывания волосами, которые уже начинали виться непослушными кольцами, и без капли косметики. Он смотрел на меня так, будто я была в бальном платье из королевского гардероба, и это сбивало с толку больше всего.

— У тебя есть ровно минута, — сказала я, выпрямляясь и принимая максимально неприступный, ледяной вид. — Говори.

— Минуты мало. — Он прислонился плечом к дверному косяку, загораживая собой выход. Жест был расслабленным, почти небрежным, но я чувствовала в нем скрытую, дремлющую силу. — Я пришел по делу. Занятия. Я готов.

— Сейчас? — Я не смогла скрыть изумления, и брови поползли вверх. — В восемь утра субботы?

— Почему бы и нет? — Он кивнул на коробку в своих руках, будто это был главный, неопровержимый аргумент. — Я даже принес завтрак. Круассаны из той маленькой пекарни на Южной площади. С шоколадом и ванилью. Ты ведь такие любишь?

Я моргнула. Растерянно, пораженно. Откуда он знает, какие круассаны я люблю? Я никогда не говорила ему об этом. Никогда не покупала их при нем. Никогда даже не упоминала. Сердце сделало странный, головокружительный кульбит, и я поспешно спрятала это ощущение за маской холодности.

— Я не собираюсь заниматься с тобой в субботу утром, — сказала я твердо, чеканя каждое слово, будто это был приговор. — Тем более в моей комнате. Это абсолютно исключено.

— А я и не предлагал в твоей комнате. — Он приподнял одну бровь, и в этом жесте было что-то такое… спокойное. Уверенное. Выверенное. — Я подумал, что в городе будет удобнее. Меньше отвлекающих факторов. Никто не будет врываться без стука, никто не будет заглядывать через плечо, никто не устроит сцену ревности.

— В городе? — Я почувствовала, как внутри зарождается нехорошее, тревожное предчувствие, смешанное с опасным, щекочущим нервы любопытством.

— Ну да. — Он говорил так, будто это было очевидно, будто он обсуждал погоду. — Я снял комнату в «Золотом драконе». Там тихо, спокойно, никто не помешает. И кофе варят отличный, я лично проверял. Имбирный латте с корицей, если я не ошибаюсь?

Я уставилась на него, пытаясь осознать услышанное. «Золотой дракон» был лучшей гостиницей в городе. Дорогой. Статусной. Там останавливались только приезжие преподаватели из столицы, зажиточные купцы и очень богатые гости. Снять там комнату на целый день стоило целое состояние.

— Ты снял комнату в гостинице, — медленно, с расстановкой произнесла я, — чтобы заниматься целительством.

— А что такого? — Он выглядел искренне удивленным моей реакцией. — Тебе же нужна была тишина. Или ты предпочитаешь, чтобы к нам снова кто-то ворвался посреди занятия? Или чтобы нас обсуждала вся Академия, пережевывая сплетни за обедом?

Он ударил точно в больное место, и я прикусила губу. Воспоминания о том вечере в аудитории были слишком свежи, слишком болезненны. Взгляд ректора, перешептывания в коридорах, многозначительные улыбочки сокурсников.

— Лайам, сейчас восемь часов утра. Суббота. — Я попыталась взять себя в руки, вернуть голосу твердость. — Я не готова к…

— К чему? — Он склонил голову к плечу, и белая рубашка натянулась на широких плечах. Взгляд его был пристальным, изучающим, прожигающим. — К занятиям? К тому, чтобы побыть со мной наедине? Боишься?

— Я ничего не боюсь, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна злости. Он давил на нужные рычаги, он знал, на что нажимать, и это бесило. — Просто у меня другие планы.

— Какие? — Он не отступал. Голос был мягким, но настойчивым, обволакивающим.

— Это не твое дело, ap'Шайн.

— Эйра. — Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отступила. Это была ошибка. Роковая, непоправимая ошибка. Он оказался внутри комнаты, и расстояние между нами сократилось до опасного, пронзительного, электрического. Он был так близко, что я чувствовала запах мяты и озона — тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах и лихорадочных снах последние дни. — Я серьезно. Я хочу учиться. По-настоящему. Я не спал три ночи, разбирая твои записи. Я сдал зачет по анатомии на высший балл. Я пришел не играть.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись две силы. Одна кричала, что это идиотская затея, что нельзя оставаться с ним наедине, что он опасен для моего спокойствия, для моего сердца, для той хрупкой защиты, которую я выстраивала с таким трудом. Другая, тихая и настырная, шептала: «Он пришел. Он сделал первый шаг. Ты же этого хотела. Ты этого ждала. Ты этого жаждала».

— Сегодня не могу, — сказала я, отступая еще на шаг. Моя нога уперлась в ножку кровати.

— Почему?

— У меня дела.

— Какие дела?

— Мои. — Я подняла подбородок, глядя на него с вызовом. — Я не обязана отчитываться перед тобой.

Он смотрел на меня долго, пристально, изучая. Я чувствовала, как он сканирует мое лицо, пытается прочитать эмоции, понять, вру ли я. Я выдержала взгляд. Это была правда. У меня были дела. Важные. Личные. И я не собиралась их отменять ради него.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе я не услышала обиды. Только какое-то новое, незнакомое спокойствие. Терпение. Сдержанность. — Тогда в другой раз.

— В другой раз, — подтвердила я, стараясь, чтобы это прозвучало не как обещание, а как отсрочка приговора.

Он протянул мне коробку.

— Это хотя бы возьми. Не пропадать же добру.

Я хотела отказаться. Я открыла рот, чтобы сказать, что мне ничего от него не нужно, что я сама могу купить себе круассаны, что это неуместно, но рука потянулась к коробке сама, предательски, помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на теплом картоне. Коробка была теплой. Пахло ванилью, маслом и свежей выпечкой. Домашним уютом, которого у меня не было.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, шею, уши. Я ненавидела себя за это.

Лайам улыбнулся. Мягко. Почти нежно. Так, как не улыбался никогда раньше — без наглости, без вызова, без той игровой опасности, которая всегда была в нем. Это была улыбка человека, который готов ждать.

— Удачного дня, Эйра.

Он развернулся и вышел в коридор. Я смотрела ему вслед, завороженная. Его шаги были спокойными, размеренными, уверенными. Он не обернулся. Не бросил прощального взгляда через плечо. Просто ушел, оставив после себя звенящую тишину и запах мяты. И что-то еще. Что-то, от чего мое сердце билось где-то в горле, а пальцы дрожали.

Глава 7

Я захлопнула дверь.

Звук получился оглушительным — дерево глухо, с тяжелым, утробным стуком ударилось о косяк, пружина замка лязгнула, как капкан, и в пустом коридоре, должно быть, эхом прокатился этот резкий, полный отчаяния щелчок. Я прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодные, грубо отесанные доски прожигают лопатки сквозь