Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

тонкую, почти невесомую ткань халата. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в дверную ручку так, словно это была единственная опора в рушащемся мире.

За дверью было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни шороха одежды. Просто тишина, такая густая, такая плотная, что я физически ощущала её тяжесть, как мокрое одеяло. Он ушел? Правда ушел?

Я задержала дыхание, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Ничего. Только мое собственное сердцебиение — бешеное, сбивчивое, как у загнанного в угол зверька, который мечется в клетке и не находит выхода. Я медленно, судорожно выдохнула, прислонилась затылком к прохладной, спасительной двери и закрыла глаза. Веки горели.

На столе, где горой были свалены учебники по целительству, конспекты, схемы энергетических потоков и мой старенький травяной справочник, сиротливо темнела коробка. Обычная картонная коробка, перевязанная простой бечевкой, но я смотрела на нее так, будто это была ловушка. Капкан с приманкой. Круассаны. Еще теплые, судя по тому, как тонкий парок поднимался над приоткрытым клапаном, дразня маслянистым, сладковатым ароматом, который заполнил всю комнату.

Я уставилась на коробку, и в голове, словно раскаленные гвозди, забивались вопросы, один больнее другого. Какого демона он вообще здесь делал? На пороге моей комнаты. В восемь утра. В субботу. Проникнув сквозь магическую защиту, обаяв комендантшу, которая двадцать лет была неприступной, как крепостная стена.

Я машинально поправила волосы, хотя они не растрепались. Просто нужно было занять руки, чтобы не думать о том, как он стоял здесь, прислонившись плечом к косяку, заполняя собой весь дверной проем, с этой своей ленивой, наглой улыбкой. С круассанами из пекарни «У Элинор» — той самой, что на углу Рыночной площади, где выпечка стоит бешеных денег и где я ни разу, слышите, ни разу при нем не упоминала.

Я бывала там ровно два раза. Оба — после стипендии, когда могла себе это позволить, когда чувствовала, что заслужила маленький праздник. И оба раза — одна, тайком, как будто совершала маленький, стыдный грех. Сидела у окна с чашкой травяного чая, смотрела на площадь и наслаждалась тем, что никто меня не знает, никто не дергает.

Откуда он знает? Откуда, демоны его раздери?

— Неважно, — сказала я вслух, и мой голос прозвучал резко, чуть хрипло, разрывая тишину комнаты, как удар хлыста. — Сегодня мой день. И никакой Лайам ap'Шайн мне его не испортит.

Я с силой потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна и этот противный, липкий страх пополам с… нет. Никакого «с». Только раздражение. Только злость.

Я взяла себя в руки. Буквально — обхватила запястья, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как кровь перестает грохотать в ушах. Сегодня действительно был особенный день. День, которого я ждала целую неделю, а на самом деле — гораздо дольше. Месяцы. Годы.

Мой заказ. Мои книги.

Улыбка тронула губы сама собой — сначала робко, недоверчиво, а потом все шире, пока я не почувствовала, как теплеет в груди, как отпускает ледяной узел, стянувший солнечное сплетение. Я представила, как через пару часов буду держать их в руках. Пять томов. Пять сокровищ. Моя личная сокровищница.

Я закрыла глаза и перечислила их мысленно, как молитву, как заклинание.

«Основы регенерации тканей» — новейшее издание, которое я ждала четыре месяца. С комментариями самого магистра Эрвина, того самого, что в одиночку спас целый батальон после битвы у Мертвого ущелья, того, чьи лекции я конспектировала до дрожи в пальцах, до рези в глазах.

«Энергетические потоки в целительстве» — та самая книга, которую Мира выпросила у знакомого библиотекаря из закрытого фонда. Специально для меня. Потому что она знала, как долго я охотилась за этим изданием, сколько запросов отправила и сколько отказов получила.

«Редкие травы и их применение» — с иллюстрациями, выполненными самой госпожой Эллен. Говорят, она рисовала их в молодости, еще до того, как открыла свою знаменитую лавку, и каждый стебелек, каждый лепесток на этих страницах был выверен до мельчайшей жилки, до тончайшего волоска.

«Анатомия для магов-целителей» — с атласом, который я мечтала изучить до последней нервной нити. Там были такие детализации, такие подробности, каких не найти ни в одном учебнике Академии.

И главное. То, ради чего я три года оббивала пороги букинистических лавок, писала запросы в библиотеки других городов, даже пыталась договориться с частными коллекционерами, которые смотрели на меня, девятнадцатилетнюю студентку, как на назойливую муху.

«Секреты древней целительской магии».

Я представила, как открою первую страницу. Как вдохну запах старой бумаги — чуть сладковатый, с нотками ванили и времени, запах, который может понять только тот, кто любит книги. Как проведу пальцами по шершавому, потемневшему от веков переплету, чувствуя под подушечками каждую царапинку, каждую неровность, каждую букву. Как буду делать пометки на полях тонким карандашом, выписывать формулы, сидеть до глубокой ночи с чашкой травяного чая, завернувшись в старый, уютный плед, и мир за окном перестанет существовать.

Это было счастье. Настоящее. Тихая, спокойная, никому не заметная радость. Моя радость. А потом — родители. Мать прислала записку еще вчера вечером. Сложенный вчетверо листок, знакомый, чуть нервный почерк: «Ждем к обеду. Отец хочет обсудить твои успехи. И, пожалуйста, приведи себя в порядок».

Я усмехнулась, подходя к зеркалу. Для матери я всегда была девочкой, которая забывает причесаться. Вечно с выбившимися прядями, в свитерах на размер больше, с пятнами чернил на пальцах и травами в карманах. Она до сих пор видела во мне ту подростку, которая пряталась за книгами от семейных ссор, которая огрызалась и хлопала дверями.

Но сегодня я собиралась выглядеть хорошо. Сегодня я докажу, что умею.

Через полчаса я критически оглядела себя в зеркале: простые, но хорошо сидящие брюки цвета темной карамели, легкая блуза из дышащего хлопка, волосы собраны в аккуратный, гладкий хвост на затылке. Никто не скажет, что я вышла из Академии в спешке, что я проснулась на десять минут позже, чем планировала, и что первые полчаса субботы прошли в попытках унять дрожь после его визита.

Отец, наверное, будет ворчать, что я редко появляюсь. Спросит про учебу, про планы, про диплом. Будет хмурить брови и поправлять очки, делая вид, что ему не интересно, хотя сам же и назначил этот обед. Мать будет подливать чай — всегда из моего любимого сервиза с синими цветами — и расспрашивать, не появился ли кто в моей жизни.

Я закатила глаза, глядя на свое отражение.

— Нет, мама, никто не появился, — прошептала я, передразнивая ее мягкий, вкрадчивый голос. — И не