Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Лайам остался один. Тишина рухнула на него, как мешок с мокрым песком, придавила к полу.

Он сел на край преподавательского стола. Туда, где минуту назад лежали ее учебники. Столешница еще хранила тепло ее ладоней, ее присутствие. Он провел по ней пальцами, медленно, почти благоговейно, представляя, как она сидела здесь — прямая, напряженная, как натянутая струна, с этим своим невозмутимым, каменным лицом. Это лицо бесило его. Выводило из себя. Он хотел разбить эту маску. Не больно. Не грубо. А так, чтобы она наконец стала живой. Настоящей. Чтобы смотрела на него не как на назойливого шмеля, от которого нужно отмахнуться, а как на мужчину. Как на того, кто может ее защитить, согреть, полюбить.

Сегодня она смотрела. Когда он коснулся ее щеки — этот короткий, бесконечный миг, когда время остановилось, когда мир вокруг перестал существовать. В ее глазах он увидел то, что искал два года, что выслеживал, как редкую добычу: растерянность, замешательство, страх, и — да, он не ослышался, не ошибся — желание. Желание, которое она подавляла, с которым боролась, которое пыталась задушить, но которое было. Живое, пульсирующее, горячее. Еще секунда. Еще одно слово. Еще одно движение — и она бы не отстранилась. Она бы упала в его объятия, сломав эту свою гордую, упрямую шею, и позволила бы себе быть слабой.

И тут влезла эта дура.

— Твою ж мать, — выдохнул Лайам, сжимая столешницу так, что побелели костяшки, а дерево жалобно скрипнуло. Он резко встал, прошелся по аудитории, заложив руки за голову, пытаясь унять дрожь в коленях. Дрожь от ярости. От бессилия. От осознания того, что он сам, своими руками, своей глупостью, позволил этому случиться.

Месяц. У него есть месяц. Именно столько осталось до окончания того дурацкого, мальчишеского спора, который он заключил с Райаном три недели назад в прокуренной таверне. Тогда Райан, захмелев, завел свою любимую шарманку: «Моя сестра — неприступная крепость, Лайам. Она тебя на дух не переносит. И никогда не переносила. С детства».

«Спорим?» — спросил Лайам, и в голосе его было столько стали, столько холодной уверенности, что Райан протрезвел мгновенно.

«На что?»

«На желание. Любое. Без ограничений».

Райан тогда долго, пристально смотрел на него, усмехнулся своей кривой усмешкой и протянул руку. «Месяц. Если она посмотрит на тебя без ненависти и согласится станцевать с тобой на весеннем балу — ты выиграл».

Лайам пожал его руку, скрепляя сделку, но про себя усмехнулся. Без ненависти? Маловато. Слишком мало. Он хотел большего. Намного большего. Он хотел, чтобы ее глаза загорались только для него. Чтобы она смотрела на него так, как смотрят на тех, ради кого готовы разбить мир, перевернуть небо, сжечь все мосты. Чтобы она дышала им.

Глупость? Возможно. Детская, идиотская одержимость. Но он всегда был одержим тем, что ему не принадлежало. Тем, что было запретным, недоступным, далеким.

А потом ректор объявил, что ему, лучшему боевому магу, нужен репетитор по целительству для аттестации, и Лайам понял: это знак. Судьба. Подарок небес. Он пришел к ap'Сайришу в тот же вечер, отчеканил, что согласен на дополнительные занятия, но только с ней. С Эйрой Тайл. И ни с кем другим. Ректор, старый, хитрый лис, прищурился, побарабанил пальцами по столу и сказал: «А ты, мальчик мой, умеешь удивлять. И играть по-крупному».

Лайаму было плевать на целительство. Глубоко, абсолютно, фиолетово плевать. Он мог выучить эти дурацкие, простенькие заклинания за пару часов, просто пролистав учебник. Ему нужен был повод. Предлог. Причина вдыхать запах ее волос каждый день, видеть, как она закусывает губу, сдерживаясь, чтобы не послать его к чертям, слышать ее голос, чувствовать ее присутствие.

Она была красивой. Не той вульгарной, кричащей, искусственной красотой Лейлы, к которой он привык и которая ему уже оскомину набила. А настоящей. Живой. В ней была глубина. Омут, в который он падал с каждым днем все глубже и глубже, не в силах остановиться. Ее глаза, когда она злилась, метали молнии. Ее губы, когда она объясняла сложную структуру заклинания, сводили с ума. Ее руки — маленькие, изящные, с тонкими пальцами, но такие сильные — руки целителя, которые могли даровать жизнь или отнять ее одним движением.

Он хотел, чтобы эти руки трогали его. Не для лечения. Не по необходимости. А просто так. Просто чтобы он чувствовал ее тепло, ее прикосновения, ее заботу.

Лайам остановился у высокого окна. За стеклом стремительно темнело, зажигались первые, робкие звезды и желтые огни в окнах Академии. Где-то внизу студенты возвращались с ужина, смеялись, болтали, жили своей обычной, простой жизнью. А он стоял и смотрел на свое отражение в темном стекле — темное, с горящими, лихорадочными глазами, с хищным оскалом.

— Идиот, — сказал он себе вслух, передразнивая ее интонацию, ее голос. — Полный, конченый идиот.

Он не знал, что делать. Подойти к ней сейчас? Ворваться в ее комнату, наплевав на все правила? Схватить за плечи и вытрясти из нее это ледяное, убийственное спокойствие? Извиниться? Объяснить, что Лейла — пустота, инструмент, дымовая завеса, которую он пускал в глаза, чтобы никто не догадался, что его сердце уже два года как украдено, похищено, присвоено?

Глупо. По-детски глупо. Он думал, что если будет вести себя как обычно — одна, вторая, третья — то Эйра не заподозрит правды. Думал, что так безопаснее. Что если она узнает, как сильно, как безнадежно он ее хочет, то засмеет его. Или, что еще хуже, пожалеет. Посмотрит с этой своей жалостью, которая убивает вернее любого заклинания.

А теперь она ушла. Сказала: «Разберись со своей личной жизнью». Как капризному мальчишке. Как тому, кто не дорос до серьезных чувств, до настоящей любви.

Лайам усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, горькой.

— Она права, — прошептал он в холодное стекло, глядя, как от его горячего дыхания оно запотевает, затуманивается. — Разберись. Сначала разберись.

Он разберется. Завтра же. С утра пораньше, на рассвете, он перехватит ее у входа в целительский корпус. Скажет все. Без дураков, без игр, без масок. И плевать, что пошлет. Плевать, что отвергнет. Он умеет ждать. Он ждал два года. Подождет и еще, сколько понадобится. Главное — чтобы она не досталась никому другому. Никому.

Мысль об этом обожгла его изнутри, как раскаленное клеймо, как удар молнии. Представить, что кто-то другой смотрит на нее, касается ее, вызывает этот огонь в ее глазах… Нет. Только не это. Он сметет