Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Для тебя, — тихо сказал он, и в этом шепоте было что-то настолько интимное, сокровенное, от чего у меня перехватило дыхание и пересохло в горле. — А для меня…

— Для тебя тоже будет просто, — перебила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, над собой, над своим бешено колотящимся сердцем. — Если перестанешь воспринимать магию как оружие. Как удар. Как атаку. Она не подчиняется грубой силе. Она течет.

— А если я не хочу переставать ее так воспринимать? — спросил он, и в его глазах вспыхнул опасный, дерзкий вызов.

— Тогда ты никогда не научишься лечить, — сказала я жестко, отрезая все пути к отступлению. — Ты будешь калечить. И однажды не сможешь исправить то, что сломаешь. То, что разрушишь. И будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Лайам усмехнулся. Коротко, безрадостно, горько. Но ничего не сказал. Просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось отступить на шаг. Или, наоборот, шагнуть вперед. Закрыть глаза. Уткнуться лицом в его плечо, вдохнуть его запах, чтобы не видеть этот насмешливый, пожирающий, испепеляющий огонь в его глазах.

Я выбрала первое. Трусливо отступила.

— Давай еще раз. Теперь ты. Попробуй сам.

— Эйра… — начал он, и мое имя в его устах прозвучало как запретный плод, как сладкий грех.

— Я сказала — ты, — отрезала я, складывая руки на груди и пряча ладони под мышки, чтобы не выдать, как сильно, как предательски они дрожат. — Представь, что твоя энергия — это вода. Не удар, не взрыв, не огненный шар. Поток. Мягкий, непрерывный, теплый. Направь его в рану. Представь, как она затягивается.

Лайам перевел взгляд на свою ладонь. Порез исчез, но осталась тонкая розовая полоска, напоминание. Он нахмурился, сосредоточился. Я видела, как он пытается — напрягается, сжимает челюсти, хмурит брови. Под его кожей вспыхнула магия, и я почувствовала ее. Но вместо теплого, текучего, ласкового потока от него шло что-то жесткое, колкое, почти агрессивное. Это было похоже на удар хлыста. На выброс боевой энергии.

— Не так! — воскликнула я, рефлекторно хватая его за запястье, чтобы остановить этот разрушительный импульс. — Ты давишь. Ты атакуешь. Не надо давить. Ты же не врага бьешь. Просто…

— Просто что? — прорычал он, и в его голосе послышалось искреннее, глубокое раздражение. Ему не нравилось, что у него не получается. Не нравилось быть слабым.

— Просто отпусти, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Перестань контролировать. Доверься потоку. Доверься мне.

Он поднял на меня глаза. Темные, тяжелые, полные внутренней бури, которую он едва сдерживал.

— Я не умею отпускать, — сказал он, и в этих словах прозвучала такая неприкрытая, жестокая, обнаженная правда, что у меня заныло в груди от сочувствия.

— Научись, — ответила я тихо, почти шепотом, не разжимая пальцев на его запястье. — Прямо сейчас. Здесь и сейчас.

Мы смотрели друг на друга. В аудитории стало так тихо, что гул магических светильников под высоким потолком казался оглушительным ревом водопада. Лайам медленно, очень медленно, словно давая мне время сбежать, поднял свободную руку, и я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его пальцы коснулись моей щеки. Легко, почти невесомо, как крыло бабочки. Провели по скуле, оставляя за собой огненный, пылающий след, который, казалось, выжигал клеймо на моей коже.

— Может, ты покажешь еще раз? — спросил он, и его голос звучал низко, с хрипотцой, от которой всё внутри меня переворачивалось, плавилось и стекало вниз горячей лавой. — Я лучше запоминаю, когда вижу. Когда чувствую. Когда могу прикоснуться.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, колкое, отрезвляющее, чтобы вернуть нас на безопасную территорию учебы, правил и субординации, но в горле пересохло, язык прилип к небу. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались у уголка губ, погладили невесомо, дразняще, мучительно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать.

— Лайам… — начала я, и собственный голос показался чужим — хриплым, сдавленным, полным того неприкрытого, постыдного желания, которое я пыталась в себе убить последние две недели, с самой первой встречи в кабинете ректора.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.

— Лайам, милый, я так соскучилась! Ты обещал зайти, но не зашел, и я решила сама тебя найти, чтобы сделать сюрприз! Я знала, что ты где-то здесь, в этом скучном крыле…

Голос оборвался. Повисла звенящая, ледяная тишина. Я отшатнулась от Лайама, как от удара, как от раскаленной плиты. Он убрал руку, и его лицо в одно мгновение, за долю секунды, стало непроницаемым, каменным, закрытым. Мы оба, словно по команде, повернулись к двери.

На пороге стояла та самая блондинка. Иллюзионистка с пятого курса. В обтягивающем, откровенном платье, с идеальной, выверенной до миллиметра укладкой, с огромными, подведенными глазами, в которых отражался весь свет аудитории. Ее лицо, секунду назад сияющее нежной, предвкушающей улыбкой, стремительно, пугающе быстро менялось. Недоумение. Шок. Неверие. И, наконец, ярость — чистая, концентрированная, вулканическая.

— Что это? — спросила она, и ее голос, еще секунду назад такой ласковый, воркующий, взлетел до визгливых, режущих слух нот. Она переводила взгляд с меня на Лайама, и в нем было столько обвинения, столько собственнической злобы, что мне стало душно, тесно в собственной коже. — Что здесь, демоны вас раздери, происходит⁈

— Занятие, — ответил Лайам ровно, без единой эмоции, словно говорил о погоде. — Я же тебе говорил. У меня дополнительный час. Целительство. Назначено ректором.

— Занятие? — Ее голос сорвался на истерический крик. Она шагнула в аудиторию, и острые каблуки ее дорогих туфель зацокали по каменному полу, как копыта разъяренного животного, как удары молота. — Ты сказал — занятие! Ты не сказал, что будешь тут… лапать какую-то серую, никому не нужную мышь с целительского!

— Мы не лапали, — вмешалась я, чувствуя, как краска стыда и унижения заливает лицо, шею, грудь. Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. — Я его преподавательница по целительству. Назначенная ректором. Мы занимаемся. Это учебный процесс. Официальный.

— Преподавательница? — Девушка окинула меня взглядом, полным такого ледяного, высокомерного презрения, что мне захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в камне. Она осмотрела мою простую, немаркую мантию, гладко зачесанные волосы, отсутствие макияжа, и ее губы искривились в брезгливой усмешке. — Ты? Учишь его? Лайама ap'Шайна? Да кто ты вообще такая, чтобы его учить? Ты хоть в зеркало себя видела?

— Я студентка целительского факультета, — сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. Стыд начал медленно, но верно сменяться глухой, темной злостью. — Лучшая на курсе.