Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

вдруг стал ниже, мягче, опаснее, обволакивающим, как темный бархат. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и в одно мгновение, в один удар сердца, между нами не осталось ни капли приличного, безопасного расстояния. — Я внимательно слушаю. Очень внимательно. Обещаю.

Я почувствовала запах — резкий, бодрящий аромат мяты, смешанный с чем-то острым, электрическим, мужским, и от этой гремучей смеси у меня закружилась голова. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом пустилось в бешеный, рваный галоп. Я инстинктивно отодвинулась, вжавшись спиной в жесткую спинку стула, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие личного пространства, но он не отстранился, не сдвинулся ни на миллиметр. Его глаза — темные, почти черные, как омуты, в неверном, дрожащем свете магических светильников под потолком — смотрели на меня в упор, не мигая, изучая, пожирая.

— Целительная магия, — мой голос предательски дрогнул, сорвался на хрип, и я откашлялась, пытаясь вернуть ему твердость, — это не про силу. Это про поток. Ты не нападаешь. Ты… направляешь. Соединяешь свою энергию с энергией раны, с энергией жизни. Это интуитивно. Это требует доверия. Это мягко. Как вода.

— Мягко, — повторил он, смакуя это слово, и в нем прозвучало столько неприкрытой, издевательской насмешки, что мои брови непроизвольно сошлись на переносице. — Звучит ужасно скучно. Как колыбельная.

— Для тебя всё, что не взрывается, не разносит в щепки тренировочный полигон и не оставляет после себя выжженную землю, звучит скучно, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение.

— А ты умеешь взрываться? — неожиданно спросил он, и в его взгляде мелькнул искренний, живой, неподдельный интерес, от которого я опешила.

— Нет, — призналась я, чувствуя себя школьницей, которая не выучила урок и теперь краснеет перед строгим учителем.

— Жаль. — Он улыбнулся, медленно, лениво, как сытый хищник, обнажая ровные белые зубы. — Было бы интересно посмотреть. Как ты… теряешь контроль. Как слетает с тебя эта маска идеальной, правильной девочки.

Мне показалось, или в комнате стало душно? Невыносимо душно, как в парной? Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горячим, спертым воздухом. «Спокойствие. Только спокойствие. Он просто пытается меня вывести. Это его игра. Не поддаваться. Держать лицо».

— Открой учебник на странице тридцать семь, — скомандовала я, указывая указкой на толстый, пыльный фолиант, лежащий перед ним. — Там основы энергетического потока и базовая схема циркуляции маны. Прочитай вслух.

Его лицо мгновенно, словно по волшебству, потеряло всякое выражение веселья. Улыбка погасла, как задутая свеча.

— Я не читаю вслух, — отрезал он, и в голосе зазвенела сталь. — Никогда.

— Тогда читай про себя. Мне все равно.

— А если я не хочу читать вообще? Ни вслух, ни про себя?

— Лайам. — Я подалась вперед, чувствуя, как злость, наконец, вытесняет это дурацкое, липкое смущение и дрожь в коленях. Я вцепилась пальцами в край стола. — Я задам тебе прямой вопрос. Ты пришел сюда учиться или издеваться? Если второе — скажи сразу, честно, глядя в глаза. И я с чистой совестью пойду готовиться к завтрашним экзаменам, к своей дипломной работе, к своей жизни, в конце концов. А ты пойдешь искать другую дуру, которая согласится тратить на тебя свое драгоценное время и нервы.

Он замер. Тишина стала такой густой, вязкой, осязаемой, что ее, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Он смотрел на меня долго, пристально, с этим своим странным, нечитаемым выражением, от которого у меня внутри всё обрывалось и сжималось одновременно, в один и тот же миг.

— Учиться, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла вся насмешка, весь вызов. Осталась только глухая, серьезная правда. — Но я учусь по-своему. Я не умею по-другому.

— По-твоему — это значит ничего не делать? Сидеть и ждать, что знание само упадет в голову? — я не собиралась сдаваться.

— Это значит — делать то, что работает. — Он вдруг резко встал. Стук его стула о каменный пол прозвучал как выстрел, разорвавший напряженную тишину. Не спеша, с хищной, текучей грацией, он обошел стол и остановился рядом со мной. Так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь собственную мантию, сквозь слои ткани, сквозь кожу. — Покажи мне.

— Что? — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от его лица, от его губ.

— Как это работает. На практике. — Он протянул руку. На тыльной стороне его ладони, на смуглой, горячей коже, красовался свежий порез — тонкая, ровная, почти хирургическая полоска, края которой еще не успели стянуться, и на них поблескивали капельки крови. — Тренировка перед занятием. Не уберегся. Бывает.

Я уставилась на его руку. Крупная, сильная, с длинными пальцами и целой картой из мелких, старых шрамов, которые делали его похожим на закаленного в боях ветерана, а не на студента Академии. Порез был несерьезным, но смотрелся намеренно — слишком аккуратным, слишком демонстративным.

— Ты специально порезался? — спросила я, поднимая на него тяжелый взгляд. Внутри всё кипело от возмущения. Он что, совсем идиот? Калечить себя, чтобы привлечь мое внимание?

— Случайно, — ответил он, и его лицо стало абсолютно невинным, ангельским. Ангел во плоти. Я знала, что это ложь. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Но спорить не стала. В конце концов, практика — это практика. И если он хочет играть в свои опасные игры, я покажу ему, что умею. Что я не просто «серая мышь», как меня называют за спиной.

— Ладно. Смотри. Внимательно.

Я взяла его руку в свои.

Кожа оказалась обжигающе горячей, словно у него внутри горел огонь. Его пальцы чуть дрогнули от моего прикосновения, и этот едва заметный, почти неуловимый жест отозвался во мне волной дрожи, которую я подавила колоссальным усилием воли. Я сосредоточилась, отгоняя лишние мысли, направляя всё свое внимание, всю свою магию на рану. Тепло разлилось под пальцами, мягкое, золотистое, живое, порез начал стягиваться, края сходились, розовея свежей, нежной, молодой кожей. Простая, элементарная техника. Справился бы даже первокурсник с базовым даром.

Но Лайам не смотрел на свою ладонь. Он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд. Он был прожигающим, тяжелым, слишком внимательным, слишком личным. Он скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее, на том месте, где бился пульс, и от этого по коже бежали табуны мурашек. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание, чувствовала запах мяты и озона, исходящий от него, чувствовала жар, исходящий от его тела. Мои пальцы лежали на его запястье, и там, под тонкой кожей, бился пульс. Быстрый. Неровный. Сильный.

Но не такой быстрый, как мой собственный.

— Готово, — сказала я, резко