Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Голос Миры, звонкий, бодрый и до отвращения жизнерадостный, словно утренний колокольчик над ухом спящего человека, врезался в мои мрачные мысли и разбил их вдребезги, как хрустальную вазу кувалдой. Моя лучшая подруга и соседка по комнате семенила рядом, являя собой настоящее чудо акробатики и многозадачности: одной рукой она пыталась удержать на плече сползающую, угрожающе раскачивающуюся сумку, забитую под завязку звенящими артефактами и древними фолиантами, а другой — донести до рта картонный стакан с яблочным соком, умудряясь при этом не пролить ни единой капли на свою идеально отглаженную мантию.

— В облаках, — буркнула я, не сбавляя шага и глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Там тихо. Там спокойно. Там никто не бесит до состояния кипения мозгов.

— О, «бесит» — это кодовое слово! Пароль! — Мира хитро прищурилась, и в ее карих, всегда смеющихся глазах заплясали озорные чертики. — Ну-ка, ну-ка, колись! Кто на этот раз удостоился высокой чести быть твоим личным врагом номер один? Опять этот зануда-староста с некромантского, с его маниакальной, патологической страстью к порядку и тишине? Или тот горе-первокурсник, который на прошлой неделе перепутал корень мандрагоры с обычной морковкой и чуть не лишил всю Академию барабанных перепонок?

— Лучше бы он, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать глухая, беспросветная злость.

Я подняла глаза, чтобы посмотреть на Миру, найти в ее взгляде поддержку и понимание, и… мир вокруг словно схлопнулся. Сжался до одной-единственной, ослепительно яркой точки, застывшей в самом конце коридора. У огромного арочного окна, заливающего коридор потоком золотистого, медового утреннего света, в ореоле танцующих пылинок, как в раме драгоценной картины, стоял ОН.

Лайам ap'Шайн собственной персоной. Он развалился на широком каменном подоконнике с таким видом, будто это не холодный, грубо отесанный камень, а его личный трон, инкрустированный драгоценными камнями и устланный шкурами поверженных врагов. И он улыбался. Но не мне, нет. Девушке, которая прижималась к нему сбоку, точно породистая, холеная кошка, вьющаяся у ног хозяина и выпрашивающая ласку.

Блондинка. Высокая, гибкая, с точеной, словно вырезанной из мрамора фигуркой и факультетским значком иллюзионистки, поблескивающим на груди в лучах солнца. Она что-то щебетала, заливаясь серебристым, искусственным смехом, заглядывая ему в глаза с придыханием и кокетливо поправляя идеально сидящий воротник его форменной рубашки. Ее пальцы с длинным, хищным маникюром то и дело касались его шеи, ключицы, задерживались на пуговицах, словно невзначай скользили по ткани, очерчивая контуры сильного тела. Лайам… слушал. С этой своей фирменной ленивой полуулыбкой, от которой, как судачат сплетницы во всех углах Академии, у девушек не то что колени подкашиваются — они падают в обморок пачками, штабелями, прямо на каменный пол.

У меня внутри что-то дернулось. Резко, больно, остро, словно в самое сердце, без анестезии, воткнули длинную, раскаленную иглу и медленно, с садистским наслаждением, проворачивали. Ревность? Нет, бред. Какая, к демонам, ревность? Я его ненавижу! Просто неприятно, физически неприятно видеть, как объект твоей вынужденной ненависти (пусть и временной, пусть и по принуждению) так по-свински, так вызывающе себя ведет. Да, именно так. Просто отвращение к его распущенности.

— Ого, — выдохнула Мира, тоже заметив эту идиллическую, тошнотворно-красивую картину. — А король боевиков, смотрю, с самого утра пораньше уже раздает авансы направо и налево. Интересно, эта блондиночка у него ночевала или только строит грандиозные планы на сегодняшний вечер?

— Мне все равно, — отрезала я, чувствуя, как голос предательски сел, стал хриплым и чужим. Я резко ускорила шаг, практически переходя на бег, стремясь поскорее проскочить мимо этой отвратительной, выворачивающей душу наизнанку картинки.

— Ага, конечно, «все равно», — хмыкнула Мира, едва поспевая за мной и рискуя расплескать свой драгоценный сок. — Ты не идешь, Эйра, ты несешься, как угорелая, словно за тобой свора демонов гонится! Причем личных, кровных обидчиков, которые знают все твои самые постыдные секреты.

— Я просто не хочу опоздать к Вязелю, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Он же потом поллекции будет бубнить про пунктуальность и ответственность, усыпит всех, а на меня косо посмотрит, как на главную нарушительницу спокойствия.

— Ага. — Голос подруги сочился таким концентрированным сарказмом, что им можно было бы заправлять светильники. — Именно поэтому ты смотришь прямо перед собой стеклянным, невидящим взглядом и делаешь вид, что этого сладкого, аппетитного пятнышка вон там, у окна, вообще не существует в природе? Что ты его не видишь?

Я стиснула зубы до хруста, до боли в челюсти. Мы проходили мимо. Совсем рядом, в каких-то жалких трех метрах. Сквозняк, вечно гуляющий по древним коридорам Академии, словно издеваясь, донес до меня его запах — резкая, бодрящая мята, электрический, свежий озон после утренней магической тренировки и что-то древесное, терпкое, мускусное, от чего внутри все сжималось в тугой, болезненный, пульсирующий узел. Краем глаза, самым краешком, я видела, как блондинка заливисто, фальшиво рассмеялась, запрокинув голову назад, и демонстративно, с вызовом положила ладонь ему на грудь, прямо в район сердца, растопырив пальцы.

Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть. Ради всего святого, Эйра, просто пройди мимо, и все. Ты сильная. Ты умная. Ты выше этого. Тебе плевать. Тебе абсолютно, глубоко, безразлично…

Я посмотрела. И наши взгляды столкнулись. Столкнулись с силой двух поездов, несущихся навстречу друг другу по одним рельсам.

Серые глаза Лайама, холодные, как северное море перед штормом, смотрели прямо на меня. Сквозь блондинку, сквозь ее воркование и прикосновения, сквозь ее фальшивый смех, сквозь весь этот дурацкий, ненастоящий мир. Он смотрел на меня с той пристальной, темной, гипнотической интенсивностью, от которой воздух в легких кончается мгновенно, без остатка. В его взгляде не было ни капли, ни тени той лени и снисходительной скуки, с которой он слушал девушку. Там горело что-то совершенно другое. Глубокое, первобытное, требовательное, собственническое. Что-то, от чего по моей коже, по позвоночнику, по затылку пробежал табун ледяных мурашек размером с бизонов, а в животе взорвался, рассыпался миллионами осколков фейерверк из бабочек. Огромных, тяжелых, с острыми краями крыльев.

Я отвела взгляд первой. Разумеется, первой. Я всегда проигрываю в эти гляделки. Я всегда сдаюсь, отступаю, прячусь в свою раковину, потому что боюсь обжечься.

— Эйра! — Мира больно дернула меня за рукав мантии, когда мы наконец завернули за спасительный угол и благополучно скрылись из поля зрения. — Ты чего покраснела, как маков цвет на рассвете? Ты вообще в курсе, что у тебя щеки сейчас факелом горят? И не только щеки! Уши тоже пылают!

— Ничего. Жарко, — просипела я, пытаясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. — Духота. Вентиляция плохо работает.