Сердце в оковах - Кэтрин Болфинч

Но что, если он знал о плане своего отца? Что, если все это время я была игрушкой в их руках?

Я встряхнула волосами, выбрасывая эти мысли из головы. Его крик в ту ночь не сыграл бы ни один актер, у которого ломятся полки от кинонаград. Да и спрашивал бы он тогда о моей истории? Он бы ее знал.

Я забежала в комнату, захлопнула дверь, пытаясь очиститься от грязи, которая невидимой пленкой облепила тело. Щеку, где касался Вито, жгло, будто от удара. Я хотела стереть это ощущение, ничего не вышло, оно стало только сильнее.

Мне снова захотелось расплакаться.

Почему моя жизнь такая? Почему она стала невыносимой? И главное, почему я не могла ничего изменить? Я чертовски сильно хотела уйти, испариться, исчезнуть, но горсти таблеток раз за разом отправлялись в унитаз, окна закрывались, а лезвие выбрасывалось.

Был ли у меня выбор?

Я стянула с себя платье, которое с радостью бы сожгла, как синоним своего позора и очередного унижения, вошла в ванную и включила воду, испаряющуюся густым облаком под потолком.

Здесь можно было не скрываясь плакать, сетовать на судьбу и жалеть себя. Здесь мои слезы никто бы не услышал. Здесь даже я их не слышала, поэтому яростно терла кожу, пытаясь, кажется, избавиться от себя.

Жаль, я не карандашный набросок, которые Адам оставлял на форзацах книг. Иногда он удалял их ластиком.

Я добралась до кровати только тогда, когда кожа приобрела красноватый оттенок и стало тяжелее дышать из-за пара, открыла окно, из которого слышались звуки ночного города и шум моря вдалеке. Наверняка меня разбудят крики чаек.

Я почти жила в раю, вот только за нимбами, в тени райских садов, скрывались демоны, обжигающие огнем.

Утром меня разбудили не птицы, а поцелуи. Мне даже казалось, что это сон, что я проснусь и окажусь в Испании, а ласковые губы, которые касаются меня, принадлежат Адаму. Но я открыла глаза, уставившись в белый потолок и изумрудные шторки на кровати.

– Доброе утро, рыбка. – Голос Вито окончательно разрушил остатки сна, разбив их, как пустой бокал.

– Доброе утро, – отозвалась я, прячась под одеяло почти с головой.

– Пришел предупредить, что уеду до вечера, возможно, до утра, телефон будет выключен, – оповестил муж, нависнув сверху. Я нахмурилась, пытаясь понять, зачем он мне все это говорил. Очередная проверка? Замучила совесть? – Чтобы не было ситуаций, как в прошлый раз, у охраны есть четкие указания. Знаю, гость тебе не нравится, но он останется и будет вести себя как подобает. И охрана рядом. – Я едва не вздрогнула, понимая, в какой заднице оказалась.

Адам Санчес не просто останется в доме моего мужа. Он останется в доме моего мужа, когда в нем никого, кроме нас, не будет, – охрана находилась в небольшом домике на территории, а не в основном.

Мы останемся один на один.

– И еще. Домоправительница напомнила, что у тебя какие-то твои женские штучки.

Отлично, я смогу сбежать до вечера.

– Спасибо. – Я легко коснулась его щеки губами и мягко улыбнулась, будто встречать утро в его объятиях было нормой, будто его прощания тоже норма для нас.

– Не скучай, рыбка. – Вито поднялся с кровати, выглядел он намного спокойнее, чем вчера. Сейчас, в светлой комнате с росписью зелени на стенах, он казался обычным человеком, вероятно, мог бы сойти даже за заботливого и любящего мужа. Но я все равно расслабленно выдохнула, когда он покинул комнату.

Я подорвалась с кровати, когда за окном послышалось шуршание гравия под колесами машины. Наспех оделась и приняла душ, а затем вышла из комнаты, проигнорировала кухню и оказалась на веранде, запнувшись о порог, потому что взгляд наткнулся на фигуру в черной рубашке.

Адам.

– Да, все подписано, – серьезно проговорил он в телефон, не заметив меня. Я застыла, оглядывая широкую спину, синяки на запястьях. Он держался за ограждение, слегка склонив голову и с трудом стоя на ногах. Я все еще помнила те ужасные порезы под коленями, которые самолично обрабатывала и перебинтовывала.

Палермо никогда не любил чужаков.

Пусть эти чужаки когда-то и бегали по его улочкам.

– Еще задержусь, – скупо отозвался Адам. – Ты обо всем узнаешь первым. – Он рассмеялся, а меня будто окунули в ледяную воду. Я и забыла, как заразительно раньше звучал его смех. Бархатисто и легко, словно весенние лучи солнца.

Наверное, если бы Адам был временем года, то точно весной.

Он изменился. Стал спокойнее. Будто залез в коробочку и теперь глядел на мир из нее. Или его заставили быть таким?

Адам закончил разговор, сбросил вызов, но так и не двинулся с места. Я тоже замерла, боясь, что он повернется, заметит меня, а в его глазах будет разочарование, которое я увидела вчера.

– Услышала то, что хотела? – Теперь в его голосе не слышалось ничего весеннего. Там, скорее, билась вьюга.

Я выпрямилась, вздернула подбородок, будто он только что не застал меня за подглядыванием, и подошла ближе, останавливаясь рядом с ним. Шевельни ладонью – и коснешься его.

– «Маленькая хозяйка большого дома»[4], не изменяешь себе. – Я ткнула в потрепанное издание книги, лежащее рядом с телефоном на ограждении.

– Нашел вчера, решил освежить память.

– Ты был в моей комнате?! – Черт возьми!

– О, я думал, это гостевая с библиотекой, – наигранно смутился Адам. – Я смотрел только книги! Очень миленькая комната.

– А может быть, ты искал там что-то против моего мужа?

– С чего ты взяла?

– Уж больно интересно все складывается.

– Забавно, мы только что подписали мир, выгодный нам двоим.

– Я не уверена, что Лукас играет честно, – пожала плечами я. – Впрочем, мне плевать.

– Ты похожа на главную героиню, – он вдруг постучал пальцами по цветной обложке. Я повернулась к нему, но Адам не смотрел на меня, его взгляд был направлен на роскошный сад, а пальцы продолжали лежать на книге.

Раньше он говорил, что я на нее похожа тем, что светила так же ярко. А сейчас?

– И чем же?

– Она тоже была влюблена в двух мужчин: в хозяина большого дома и в его загадочного друга, который однажды показался на пороге. Знакомая история, да?

– Кто сказал, что я влюблена хоть в одного? – усмехнулась я. – Мы не в сказке, Адам. Ты наивен, если думаешь, что твой приезд хоть как-то изменит положение вещей. – Я знала, что делала ему больно. Мне и самой не нравилась эта правда, но в этом и заключалась жизнь. Правда редко казалась привлекательной.