Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

Лева, дремавший у камина, поднял голову, посмотрел на кровать, на хозяйку, на мужчину, потом демонстративно встал, потянулся и вышел в коридор, хлопнув хвостом по двери. Мол, я этого не видел и вообще я против.

Тот, кто слушает

В соседней комнате Лютобор замер с книгой в руках. Он не читал. Просто держал раскрытый том, водя глазами по строчкам, но не понимая ни слова. Мысли были не здесь. Они были там — за стеной, где она сидела у окна и смотрела на закат.

Потом пришел этот. Лютобор услышал стук. Услышал голоса. Услышал, как дверь закрылась. И теперь он слышал.

Звуки пробивались сквозь тонкую стену — слишком явные, чтобы их не слышать, слишком интимные, чтобы не понимать. Сдерживаемые стоны, сбитое дыхание, скрип кровати.

Он отложил книгу. Закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

В груди горело. Не ревность — нет. Ревность была бы проще. Это было другое. Чувство, что ты опоздал.

Он любил ее. По-настоящему. Не за магию, не за силу, не за титул. За то, как она улыбалась детям. За то, как ругалась с Михаем. За то, как сжимала посох в бою, стиснув зубы, готовая умереть, но не отступить.

А она выбрала другого. Выбрала холодного, сломанного инквизитора с глазами, полными тьмы.

Лютобор встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. За окном была ночь — темная, беззвездная, равнодушная.

— Будь счастлива, — шепнул он в темноту. — Хотя бы ты.

В комнате за стеной все стихло. Он не лег спать. Просто стоял у окна и ждал рассвета.

Тот, кто ушел в ночь

Во дворе Михай отложил меч.

Он тренировался до изнеможения — рубящие удары, выпады, блоки. Снова и снова, пока руки не начали дрожать, а спина не покрылась потом, застывающим на холоде.

Он тоже слышал.

Не звуки — стены во дворе толще, чем в доме. Но он видел свет в окне. Видел, как пришел этот инквизитор. Видел, как закрылась дверь.

И понял.

Михай посмотрел на окна, в которых горел теплый, уютный свет, и почувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно — глухо, беззвучно, как падает камень в глубокий колодец.

Она никогда не будет его.

Он знал это всегда. С самого первого дня, когда увидел ее — чужую, странную, с котом на руках и стальными искрами в глазах. Знал, но надеялся. Надеялся, что однажды она посмотрит на него не как на верного пса, а как на мужчину.

Не посмотрела. И не посмотрит.

Он поднял меч, вложил в ножны, накинул плащ и тихо вышел за ворота. В ночной дозор.

Пусть будет с кем хочет. А он будет делать свое дело — охранять, защищать, ждать у дверей. Потому что так правильно. Потому что так надо. Потому что без него она пропадет.

А она не должна пропасть. Никогда.

Ночь приняла его в свои объятия — холодные, темные, честные. Михай шел по пустым улицам и слушал тишину. Где-то там, в доме, она была счастлива. И этого было достаточно. Почти.

* * *

Утром Алиса проснулась одна.

Но в этот раз рядом на подушке лежала записка. Не короткая, не торопливая — длинная, на целой странице, исписанная твердым, резким почерком человека, который привык не оставлять следов.

Она развернула лист, и сердце пропустило удар.

«Я ушел рано, потому что если бы остался — не ушел бы никогда. Ты — мое наваждение, моя слабость, моя сила. Я вернусь вечером. Жди. И знай: я думаю о тебе. Всегда. Твой Влад».

«Твой». Не «инквизитор такой-то», не «Влад фон Торн». Просто — твой.

Алиса улыбнулась, прижала бумагу к груди, чувствуя, как тепло разливается по телу. Глупая, девчоночья улыбка, от которой самой стало смешно.

— Прогресс, — сказала она Леве, который уже вернулся и сидел на подоконнике с выражением глубочайшего кошачьего осуждения. — Он учится.

Кот фыркнул так выразительно, что любое слово было бы лишним. Потом демонстративно отвернулся к окну, выставив хвост трубой. Мол, я этого не одобряю, но кто меня спрашивал.

В дверь постучали.

Коротко, сдержанно — так стучат люди, которые привыкли не вторгаться, но и не ждать слишком долго.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошел Лютобор.

Вид у него был… Алиса не сразу подобрала слово. Помятый? Нет, хуже. Осунувшийся. Под глазами залегли глубокие тени, щетина гуще обычного, рубаха мятая — будто он не ложился совсем. Или ложился, но не спал.

— Завтракать будешь? — спросил он хрипло.

Голос сел, будто он долго молчал или, наоборот, кричал — но не могла же она не услышать?

— Буду.

Лютобор кивнул, поставил на столик поднос. Чашка с дымящимся чаем, тарелка с теплыми лепешками, мед, масло. Он знал, что она любит. Он всегда знал.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри шевелится вина. Глупая, ничем не обоснованная, но липкая, как смола.

Лютобор не уходил. Стоял у двери, смотрел куда-то в сторону, на стену, на картину, на Леву — куда угодно, только не на нее.

— Я слышал, — сказал он наконец. И замолчал.

Алиса ждала.

— Ты счастлива? — спросил он. Просто, без надрыва, без претензии. Как спрашивают погоду или время.

Она посмотрела на него. В его глазах была боль. Не злость, не ревность, не обида — именно боль. Тихая, глухая, с которой человек уже смирился, но которая все еще кровоточит под кожей.

— Да, — сказала она честно. — С ним — да.

Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Круги пошли — по лицу Лютобора, по его сжавшимся челюстям, по пальцам, которые вцепились в дверной косяк.

— С ним, — повторил он. Не вопрос — утверждение.

Помолчал. Потом вдруг кивнул — коротко, резко, будто отрезал, поставил чашку на столик, поправил ремень с мечом, направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Тогда ладно. Я подожду.

— Чего? — голос Алисы дрогнул.

Он обернулся. В глазах его — старых, усталых, но все еще горящих — мелькнуло что-то. Не надежда. Скорее, обещание.

— Пока ты поймешь, что можно любить больше одного.

Дверь закрылась.

Тишина.

Лева спрыгнул с подоконника, подошел, запрыгнул к ней на колени, ткнулся носом в руку. Теплый, тяжелый, урчащий.

— Что мне делать? — спросила Алиса у кота. — Как