Первая любовь офицера - Рита Нестерова

Я смотрю в окно, а потом понимаю, что мне уже плевать на красивые формулировки.

— Мужа за причиндалы ловила, — чеканю сухо. — С любовницы снимала.

Тишина на секунду.

Потом он выдает:

— Мудак.

Я даже поворачиваюсь к нему.

— Как можно такой женщине, как ты, изменить? — добавляет он уже тише.

И вот тут я не выдерживаю и коротко смеюсь.

С насмешкой над собой, над ним, над всей этой гребаной жизнью.

Потому что, ну да. Отличный вопрос.

Правда, очень вовремя. Спустя столько лет, когда он сам когда-то сделал ровно то же самое… просто другим способом.

Я отворачиваюсь обратно к окну и думаю про себя… ну ты же как-то смог, Шарапов.

Но вслух говорю другое.

— Да ладно, все мужчины кобели.

— Все да не все, — ухмыляется он.

Я фыркаю и больше ничего не отвечаю.

Потому что не хочу сейчас спорить.

Не хочу начинать этот разговор, пока у меня голова еще после бессонной ночи гудит, пока внутри все на взводе.

Пока я сама не понимаю, чего во мне больше — злости на Валеру или старой боли рядом с Сашей.

Дальше мы едем молча.

Музыка на фоне, дорога мелькает за окном, я достаю телефон и пишу Дане.

Спрашиваю, как он, поел ли, не забыл ли про занятие. Он отвечает быстро:

Все хорошо, мам. Скоро пойду, сменку взял. Не переживай.

Молодец, сынок,

— пишу я в ответ и убираю телефон.

Какое-то время мы стоим на заправке. Шарапов выходит, а я остаюсь в машине, смотрю перед собой и вдруг понимаю, что у меня внутри опять начинается этот странный раздрай.

С одной стороны… я сижу рядом с мужчиной, которого когда-то любила так, что готова была за ним хоть на край света.

С другой — я взрослая женщина и явно уже не подхожу для всех интрижек и игр.

И все это настолько нелепо, что хочется рассмеяться.

Вот реально. Если бы кто-то снял про мою жизнь сериал, я бы первая сказала: перебор, сценарист, слишком много всего в одну серию.

Дверь открывается, и Шарапов снова садится за руль. В руках у него два стакана.

— Кофе какой будешь? Капучино, латте?

Я смотрю на него, на стаканы, на его пальцы, на этот дурацкий жест — и сама не понимаю, почему мне от такой мелочи вдруг становится так странно.

— Латте, — отвечаю я .

Он протягивает мне стакан.

— Спасибо. — отвечаю я.

Невыносимый мужчина… и зачем он только снова появился в моей жизни?

Глава 17.

* Александр *

Ее вопрос так и остался висеть между нами. Уже и кофеек ей принес, а по сути все равно… напряжение максимальное.

И дальше мы какое-то время ехали молча.

Только мотор урчал, а я смотрел вперед и чувствовал, как меня самого изнутри выворачивает.

Потому что рядом сидела Люба. Реально рядом.

Не в памяти, не в каком-то старом сне, не в тех ночах, когда я, как идиот, вспоминал ее на пустом месте. А тут… красивая до зубовного скрежета.

И пахло от нее все так же. Не духами даже. Ею. Этого я вообще не ожидал. Думал, за столько лет хоть это сотрется. Хрен там.

Я только руку на коробку передач положил, и меня уже шарахнуло так, что перед глазами на секунду вообще не эта дорога встала, а совсем другая ночь.

Люба тогда опять полезла в окно. Как и всегда, когда ее мать начинала закручивать гайки.

Я стоял внизу под домом, матерился шепотом, потому что эта ненормальная уже торчала на подоконнике, держась одной рукой за хиленькую раму, а второй мне сумку свою кидала.

Сумка прилетела мне в грудь, я едва не выругался в голос, а она сверху шипит:

— Тише ты! Мама услышит!

Да куда уж тише, если ты сейчас башкой вниз навернешься с этой своей пожарной лестницы!

Дом старый, железо ржавое, ступени ходят ходуном, а ей весело.

Дуреха совсем.

И вот она уже ногу спускает, цепляется, потом соскальзывает, я внизу аж руки выставляю и чувствую, как у меня сердце в горле встало.

Еще секунда и она реально летит мне в руки. Я ее тогда поймал, прижал так, что она пискнула, а потом начала смеяться прямо мне в шею, зараза.

Я ей в волосы рычу:

— Ты когда-нибудь убьешь меня.

А она мне:

— Не убью. Ты же сильный.

И улыбается так, будто не с высоты только что свалилась, а подвиг совершила.

Я тогда злился на нее до трясучки. И любил так, что сам себе не верил.

Сжал сейчас руль крепче и мельком глянул на нее.

Сидит, в окно смотрит, губы поджаты, пальцы на стакане с кофе белые. Злится. Вся как струна натянутая. И все равно это она.

Та, ради которой я в свое время готов был и под окнами стоять, и по дворам бегать, и с ее матерью воевать, и с комендантами ругаться, лишь бы урвать пару часов.

Мы ведь как тогда жили? Урывками.

То она из дома сбежит, то я с части сорвусь, то где-то встретимся между делом, то в кино, то на набережную, то просто в машине сидим, жрем шаурму, и она мне мозг выносит, почему герой в фильме тупой, а героиня дура.

И я же все это помню, до мелочи. Как она опаздывала всегда.

Помню… как неслась ко мне через двор в своих кедах, волосы растрепаны, щеки красные, а я уже стою злой, потому что сеанс через пять минут.

Люба подбегает, хватает меня за рукав и хохочет:

— Успели?

— Нет, уже титры идут.

И она мне в бок локтем:

— Не ври.

И потом уже в темноте кинотеатра уминаетт этот свой сладкий попкорн, сует мне под нос, хотя знает, что я его терпеть не могу, и шепчет:

— Попробуй.

— Отстань.

А сам потом все равно беру, потому что если не возьму, она не успокоится. И сидит довольная. Прижмется ко мне боком, голову на плечо, и у меня в тот момент одно в башке… вот так бы и жить.

И сейчас рядом сидела не та девчонка, которая вылезала ко мне в окно. Сейчас рядом сидела женщина, которая смотрела на меня так, будто я ей всю жизнь