Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

мир обязан носить тебя на руках, потому что ты красивая, успешная, любимая. Но принцесса — это не та, кого спасают чужой ценой. Ты не принцесса, Милана. Ты просто трусиха в дорогом свитере.

Сестра побледнела.

— Убирайся.

— Уже.

Ася вышла, закрыв за собой дверь почти спокойно. За спиной что-то упало — возможно, телефон, возможно, чашка, возможно, очередная Миланина попытка удержать красивую картинку мира от распада.

В своей комнате Ася первым делом подошла к шкатулке матери. Достала фотографию, ту самую, где мама смеялась на даче, и долго смотрела на нее, будто надеялась, что изображение изменится, подскажет, объяснит. Но мама на фотографии оставалась молодой, живой и недосягаемой. Ее нельзя было спросить, что она делала рядом с Воронцовыми. Нельзя было спросить, почему отец боялся ее имени. Нельзя было спросить, знала ли она Дамира, Рустама, старые сделки, северные земли, аварию, второй автомобиль.

Ася открыла телефон и снова посмотрела на сохраненную фотографию с форума. Мама в толпе. Отец рядом с Воронцовыми. Рустам. Дамир. Пиксели, тени, случайный ракурс — и чувство, что за всем этим стоит правда, которую от нее годами прятали под видом заботы.

Она попыталась найти больше. Вбивала разные сочетания: “Елена Лебедева Воронцовы”, “Лебедев Воронцов северный проект”, “Рустам Воронцов авария Елена Лебедева”, “Дамир Воронцов скандал женщины”. Последний запрос она набрала после долгого колебания, злясь на себя за то, что Миланины слова все-таки проросли. Результаты были мутными, желтыми, полными намеков, старых фотографий, форумных обсуждений и пустых заголовков. Но несколько деталей цепляли. Дамир действительно появлялся с разными женщинами до смерти брата — модели, актрисы, наследницы. После — почти ни с кем. Одна девушка действительно внезапно уехала в Италию, но в статье не было ничего, кроме сплетен. Другая удалила соцсети после скандальной вечеринки, но никто не знал почему. Бывшая знакомая в анонимном комментарии назвала Дамира “ледяным человеком, рядом с которым чувствуешь себя виноватой за то, что дышишь слишком громко”.

Ася закрыла страницу.

Смешно. Жалко. Унизительно. Она, которая вчера собиралась идти к нему как к возможному ключу к правде, сейчас сидела на кровати и читала сплетни, пытаясь понять, станет ли будущий муж для нее угрозой не в юридическом, не в семейном, а в самом простом женском смысле. Запрет ли дверь. Повысит ли голос. Схватит ли за руку. Решит ли, что подменная жена должна платить за чужие грехи телом, страхом, послушанием.

Эта мысль была настолько страшной, что Ася сначала попыталась оттолкнуть ее злостью. Нет. Она не будет думать как жертва. Не даст Милане поселить в себе этот липкий ужас. Дамир Воронцов может быть кем угодно, но пока он не сделал ей ничего. Слухи не доказательство. Женщины из светской хроники не свидетели. Милана не надежный источник. Лариса Аркадьевна не заботливая наставница. Отец не защитник. Нельзя строить страх на словах людей, которые уже доказали, что готовы использовать любую правду как удавку.

Но тело не слушалось доводов. Тело помнило другое. Как Лариса сказала: “Он закрывает дверь”. Как Милана прошептала: “Я не хочу оказаться с ним в одном доме ночью”. Как в статьях его называли взрывным, агрессивным, непредсказуемым. Как на фотографии у суда он смотрел на кого-то за кадром с такой яростью, что даже экран телефона не делал ее безопасной.

Ночью она впервые по-настоящему испугалась.

Не отца. Не мачехи. Не Миланы. Не папки.

Его.

Страх пришел поздно, когда дом наконец затих. Сначала Ася долго сидела за столом, пытаясь составить список вопросов для завтрашней встречи с представителем Воронцова. Получалось плохо. Слова расползались, становились или слишком дерзкими, или слишком слабыми. “Знает ли Дамир о подмене?” — да, скорее всего, знает. “Почему он согласился?” — представитель не ответит. “Какие условия он ставит?” — ответит только то, что разрешено. “Опасен ли он?” — такой вопрос не задают юристам. “Он трогает женщин, которых считает вражескими трофеями?” — такой вопрос вообще нельзя произнести вслух, потому что сама его возможность унижает.

Она отложила ручку и подошла к двери. Повернула ключ в замке. Потом подумала, сняла с кресла тяжелую сумку и поставила под ручку. Потом рассердилась на себя, убрала сумку. Через минуту поставила обратно.

В доме отца ей ничего не угрожало этой ночью. Не физически. Здесь ее продавали, шантажировали, унижали, но дверь никто не ломал. И все равно она вдруг поймала себя на том, что проверяет замок так, будто уже находится не здесь, а в старом доме у леса. Там, где коридоры незнакомые, окна смотрят в темные сосны, слуги преданы не ей, а ему, связь может пропасть, а мужчина с холодным лицом имеет полное законное право называться ее мужем.

Она легла, но свет не выключила.

Потолок плыл перед глазами. В тишине собственные мысли становились громче. Ася пыталась представить первую встречу с Дамиром и каждый раз видела разные версии. В одной он был грубым, презрительным, сразу давал понять, что она для него мусор из дома Лебедевых. В другой — равнодушным, что почему-то пугало не меньше. В третьей — почти вежливым, и эта версия была самой опасной, потому что вежливость сильных мужчин иногда оказывается просто хорошо заточенным ножом. Она вспоминала его фотографию из университета, которую, возможно, он сейчас тоже где-то видел. Нет, глупости. С чего бы ему смотреть на ее фото? Хотя Милана сказала: он спрашивал о сестре. Отец знал. Все знали больше, чем она.

В какой-то момент Ася встала, достала из нижнего ящика старый маленький складной нож — не оружие, скорее сувенир, который когда-то купила на ярмарке, потому что ей понравилась рукоять с резным узором. Он был почти бесполезен, но лежал в ладони холодно и конкретно. Она открыла лезвие, посмотрела на него и почувствовала себя одновременно смешной и ужасно одинокой. Девушка в дорогом доме, которую готовят к свадьбе в шелковом платье, сидит ночью на кровати с маленьким ножом, потому что боится будущего мужа, которого еще ни разу не видела.

Слезы снова подошли к горлу, но она их задавила.

— Нет, — сказала она вслух.

Комната ответила тишиной.

— Нет. Я не буду сходить с ума заранее.

Она закрыла нож, положила его в сумку, потом достала обратно и убрала в карман пальто. Не потому, что собиралась кого-то резать. Потому что иногда человеку нужен не шанс на победу, а доказательство, что он не совсем безоружен.

Около трех ночи она все-таки задремала и почти сразу увидела сон. Белое платье. Длинный коридор. Милана идет впереди, смеется, но смех звучит издалека, как