Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

поверх платья. Туда же она положила маленький складной нож. Уже не так демонстративно, как ночью, без театрального жеста. Просто как вещь, которая должна быть с ней. Фотография матери и бесполезный нож. Странное приданое для невесты.

Когда она вышла, в коридоре ее уже ждали.

Отец стоял у лестницы.

На нем был темный костюм, белая рубашка, серебристый галстук. Выглядел он безупречно. Не радостно, не печально, не взволнованно. Так он выглядел перед важными переговорами, где заранее знал, что партия неприятна, но необходима. Увидев Асю, он на миг задержал взгляд на платье. Что-то мелькнуло в его глазах — не гордость, нет. Скорее странное узнавание, будто он вдруг увидел в ней не списанную дочь, а женщину, слишком похожую на ту, чье имя теперь лежало где-то в синей папке.

— Ты готова? — спросил он.

— Нет.

Он чуть нахмурился.

— Ася.

— Вы спросили. Я ответила.

Лариса Аркадьевна, стоявшая чуть позади, едва заметно закатила глаза. Миланы не было.

Ася посмотрела на верхнюю площадку лестницы, где еще вчера сестра говорила, что бояться человека, который может тебя раздавить, нормально. Дверь ее комнаты была закрыта. Ни записки. Ни взгляда из-за перил. Ни даже последней попытки сказать что-нибудь язвительное. Милана не пришла. И это оказалось таким точным завершением всей подмены, что Ася почти почувствовала благодарность: теперь не надо будет делать вид, что между ними еще возможна сестринская сцена.

— Она не спустится? — спросила Ася.

Лариса Аркадьевна сухо ответила:

— Ей плохо.

— Конечно.

Отец подал ей руку.

Ася посмотрела на эту руку. Сильную, ухоженную, холодную. Руку, которая когда-то держала ее маленькую ладонь на пешеходном переходе. Руку, которая гладила маму по плечу на старых фотографиях. Руку, которая положила перед ней папку о смерти матери. Руку, которая сегодня должна была передать ее другому мужчине, словно завершить сделку.

Она не взяла ее.

Сама пошла вниз по лестнице.

В холле их ждали двое охранников, водитель и Вика с запасным пакетом вещей. Дом был тихим. Слуги не смотрели прямо, но Ася чувствовала их взгляды кожей. Кто-то жалел, кто-то любопытствовал, кто-то, возможно, уже вечером расскажет на кухне, как невеста шла без руки отца, как мачеха сжала губы, как Виктор Сергеевич впервые за много лет выглядел не вполне довольным собственной властью.

На улице было холодно. Снег за ночь перестал идти, но воздух остался белесым, жестким. Машина стояла у крыльца — черная, длинная, без украшений. Никаких лент, цветов, кукол на капоте, смеющихся подружек, фотографов, шампанского. Только охрана, закрытые двери и зимнее утро, в котором свадьба выглядела слишком похожей на конвой.

Ася села на заднее сиденье. Отец сел рядом. Лариса Аркадьевна — впереди. Машина тронулась.

Первые минут десять никто не говорил. За окном проплывали улицы: серые дома, остановки, люди в пуховиках, вывески кофеен, красные огни светофоров, дворник, бросающий снег с лопаты на край тротуара. Город жил обычной пятницей. Не знал, что в черной машине, едущей без свадебного кортежа, сидит девушка в чужом платье и пытается не думать о том, что ее будущий муж может оказаться ее врагом, спасителем, палачом или единственным человеком, который тоже хочет правды.

— Когда приедем, — сказал отец, не поворачивая головы, — ты будешь держаться спокойно.

Ася смотрела в окно.

— Вы уже репетировали эту фразу. Можно сократить.

— Я серьезно.

— Вы всегда серьезно. В этом ваша главная проблема.

Лариса Аркадьевна на переднем сиденье тихо выдохнула.

— Анастасия, хотя бы сегодня...

— Хотя бы сегодня что? Сделать вид, что меня любят? Что Милана просто заболела? Что жених ждет меня с букетом? Что мама не лежит у вас в папке, как запасной аргумент?

Отец повернул голову.

— Еще одно слово о папке при посторонних, и ты пожалеешь.

— Я уже жалею, папа. Просто не о том, о чем вы думаете.

Его лицо стало каменным. Но дальше он молчал.

Регистрация проходила не в обычном ЗАГСе. По крайней мере, не в том, куда приходят счастливые пары с родственниками, фотографами, воздушными шарами и шумной толпой у входа. Это было старое административное здание в центре города, часть которого давно переоборудовали под закрытые церемонии для людей, не желающих смешиваться с обычной радостью. Снаружи — строгий фасад, тяжелые двери, мраморные ступени, охрана. Внутри — тихие коридоры, ковровые дорожки, приглушенный свет и такая стерильная торжественность, что Ася сразу поняла: здесь часто оформляют браки, где улыбки нужны только для протокола.

Их встретила женщина в сером костюме, слишком вежливая, чтобы быть настоящей. Она поздоровалась с отцом, кивнула Ларисе Аркадьевне, мельком взглянула на Асю и тут же отвела глаза — не потому, что невеста была некрасива, а потому, что профессионалы таких мест умеют не задерживаться взглядом на чужой неловкости.

— Представители второй стороны уже в малом зале, — сказала она.

Ася почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Дамир приехал? — спросил отец.

Женщина замялась буквально на долю секунды.

— Господин Грановский и свидетели прибыли. Господин Воронцов задерживается.

Лариса Аркадьевна посмотрела на часы.

— Задерживается?

В ее голосе прозвучало не возмущение, а страх, прикрытый раздражением. Ася услышала это и невольно подняла голову.

Отец ничего не сказал. Только губы его сжались чуть сильнее.

Их провели в малый зал. Там не было цветов, если не считать двух высоких ваз с белыми ветками у стены. Никакого свадебного пафоса, никакой музыки, только длинный стол для подписания документов, несколько кресел, государственный герб на стене и большое окно, за которым висел мутный зимний день. У окна стоял Павел Грановский — тот самый представитель Воронцова, с которым Ася уже познакомилась накануне.

Он оказался не похож на юриста из отцовского мира. Не гладкий, не масляный, не обтекаемо-вежливый. Высокий мужчина лет пятидесяти, сухой, в темном костюме, с короткими седеющими волосами и лицом человека, который за свою жизнь видел слишком много некрасивых договоров, чтобы притворяться, будто бумага делает их чище. Его глаза задержались на Асе чуть дольше, чем требовалось этикетом, но без жалости. Скорее с вниманием. Он будто проверял, сломалась ли она еще или только начала трещать.

— Анастасия Викторовна, — сказал он и чуть поклонился. — Рад знакомству лично.

— Павел...?

— Ильич.

— Вы пишете странные сообщения, Павел Ильич.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Я передаю сообщения. Это немного разные профессии.

— Конечно.

Отец резко посмотрел на них.

— Вы уже общались?

— В пределах организационных вопросов, — спокойно ответил Грановский.

— Организационный вопрос про платье был очень трогательным, — сказала Ася.

Лариса Аркадьевна побледнела. Отец прищурился. Грановский, кажется, почти улыбнулся, но тут же снова стал сухим и нейтральным.

— Дамир Сергеевич счел его важным.

Ася не успела ответить,