Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Начинайте. И сделайте, пожалуйста, лицо спокойнее. Без трагедии в глазах.

— Для этого лучше вынуть трагедию из жизни, — сказала Ася.

Визажистка замерла с кистью в руке. Вика опустила глаза в планшет. Лариса Аркадьевна посмотрела на Асю так, будто та испортила не судьбу, а линию макияжа заранее.

— Сегодня ты будешь улыбаться, — сказала она тихо. — Не широко. Не счастливо, если уж тебе так трудно. Но спокойно. Ты будешь отвечать на вопросы коротко, не спорить, не язвить и не давать повода думать, что в нашей семье происходит что-то неприличное.

— А что в нашей семье происходит?

— Происходит частная регистрация брака по взаимному согласию.

Ася посмотрела на нее через зеркало. В отражении мачехино лицо казалось еще холоднее, чем в жизни.

— Повторите это еще пару раз. Может, сами поверите.

Лариса Аркадьевна подошла ближе. Все остальные сразу нашли себе срочные дела: кто-то открыл коробочку с пудрой, кто-то разложил шпильки, кто-то проверил отпариватель. В этом доме люди прекрасно чувствовали момент, когда становились свидетелями не разговора, а удара, и старались не смотреть прямо.

— Послушай меня внимательно, — сказала мачеха почти шепотом. — Сегодня не тот день, когда тебе позволено быть собой. Ты представляешь фамилию. Ты представляешь отца. Ты представляешь нас всех перед человеком, который только и ждет слабого места. Если ты хочешь потом играть в правду, гордость и месть — играй, сколько влезет. Но сегодня ты молчишь, улыбаешься и не позоришь семью.

Ася медленно подняла глаза.

— Странно, что вы все еще боитесь позора. После того как придумали эту свадьбу, я бы на вашем месте уже не разменивалась на мелочи.

На лице Ларисы Аркадьевны дрогнула мышца. Но она лишь выпрямилась и сказала визажистке:

— Начинайте.

И день начался.

Ее красили долго. Слишком долго для церемонии, которая якобы не заслуживала торжества. Визажистка была профессиональна и молчалива: выровняла тон, спрятала темные круги под глазами, чуть подчеркнула скулы, сделала губы мягче, чем Ася обычно позволяла себе выглядеть. Парикмахер собрал волосы в низкий, почти небрежный узел, выпустил несколько прядей у лица, закрепил тонкую фату, которую Лариса Аркадьевна все-таки разрешила, но только потому, что она закрывала спину платья и делала образ “менее вызывающим”. Ася смотрела, как чужие руки превращают ее в невесту, и думала о том, что в этом процессе нет ничего общего с счастьем. Невеста должна ждать момента, когда увидит любимого. Она же ждала момента, когда увидит человека, к которому ее отправили вместо другой женщины, с чужой семейной ложью в приданое.

Платье принесли в чехле ближе к девяти. Портниха не приехала сама, прислала ассистентку. Видимо, не хотела снова становиться свидетелем. Ася не могла ее винить. Чужая беда, когда она происходит рядом, требует от человека выбора: смотреть, отвернуться или вмешаться. Смотреть больно, вмешиваться опасно, отвернуться проще всего. Так, наверное, и живут приличные люди вокруг чужих катастроф.

Платье теперь сидело идеально.

Это было почти оскорбительно.

Молочный шелк обнял тело так, будто был создан для нее, а не для Миланы. Рукава легли по рукам без складок, талия стала тонкой, плечи — хрупкими, линия шеи — уязвимой и красивой. Фата смягчала темные волосы, лицо в зеркале казалось незнакомым: бледное, серьезное, с огромными глазами, в которых визажистка все-таки не смогла убрать трагедию до конца. Лариса Аркадьевна несколько секунд смотрела на нее молча. Потом сказала:

— Неплохо.

Ася почти улыбнулась.

— Это у вас вместо благословения?

— Благословение нужно тем, кто верит в романтику.

— А вы во что верите?

— В последствия.

Это был, пожалуй, самый честный ответ, который мачеха дала ей за все эти дни.

Вика подошла с маленькой бархатной коробкой.

— Это... кольца привезли утром. Со стороны Воронцова.

Ася повернулась.

— Кольца?

Она ожидала, что кольца выберет отец. Или Лариса Аркадьевна. Что ей всунут что-то приличное, универсальное, дорогое, но безличное, как все, что покупалось в этом доме для поддержания внешней картины. Но коробка была темно-серой, без фирменного логотипа снаружи, тяжелой, лаконичной. Вика открыла ее.

Внутри лежали два кольца.

Мужское — широкое, матовое, почти черное, с тонкой серебряной линией по краю. Женское — тоже не классическое золотое, не нежное, не тонкое до исчезновения. Белое золото или платина, гладкая поверхность, небольшой холодный камень, не бриллиантовая россыпь, а один прозрачный, глубоко посаженный камень, будто лед под водой. Кольцо было красивым. Не милым. Не свадебно-сладким. Красивым так, как бывает красивым зимний день, когда понимаешь, что на морозе можно умереть, если идти слишком долго.

— Очень... необычно, — осторожно сказала визажистка.

Лариса Аркадьевна поджала губы.

— Мрачновато.

— Отморозку подходит, — произнесла Ася.

Ее собственный голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала.

Мачеха бросила на нее быстрый взгляд.

— Не называй его так при людях.

— Так это же не я придумала.

— Тем более.

Ася смотрела на кольцо и почему-то вспоминала ночное сообщение: “Он женится не на платье”. Потом ответ: “С невестой он как раз не ошибся”. Она не знала, кто его писал. Юрист? Сам Дамир? Человек, которому он диктовал. Но теперь кольцо казалось продолжением той же странной интонации: не ласковой, не обещающей безопасность, но отказывающейся играть в чужой сахар. Никакого желтого золота, никаких сердечек, никакой имитации счастья. Холодный металл. Ледяной камень. Сделка без розовых лент.

Вика захлопнула коробку.

— Машина будет через двадцать минут.

Двадцать минут.

Оказалось, именно эта фраза ударила сильнее всего. Не “свадьба”, не “регистрация”, не “Воронцов”. Машина будет через двадцать минут. Как будто ее везут в аэропорт. В клинику. На встречу. Куда угодно, только не к новой жизни, из которой, возможно, не будет простого обратного билета.

Она попросила всех выйти на минуту.

Лариса Аркадьевна сначала хотела возразить, но что-то в Асином лице заставило ее промолчать. Комната опустела. Дверь закрылась. И только тогда Ася позволила себе выдохнуть.

Она подошла к комоду, открыла нижний ящик и достала мамину шкатулку. В свадебном платье делать это было неудобно, ткань тянулась, фата цеплялась за плечо, но ей было все равно. Она открыла крышку, взяла фотографию матери и долго смотрела на нее, пока перед глазами не начало расплываться. Плакать нельзя. Макияж. Фамилия. Внешняя картина. Все эти чужие правила даже в последний момент стояли рядом, как надзиратели. Но Ася все-таки коснулась пальцами лица матери на снимке.

— Я не знаю, что там было, — сказала она тихо. — Не знаю, почему он тебя боится. Не знаю, что Воронцов знает о тебе. Но я узнаю. Обещаю.

Она хотела положить фотографию обратно, но передумала. Снимок был маленький. Он легко поместился во внутренний карман пальто, которое ей должны были накинуть