Консильери - Пайпер Стоун

— Черт возьми. Это так неправильно, — сказал он, начиная подниматься. Я схватила его за руку и приподнялась на несколько дюймов.

— Почему? Я хотела этого много лет.

— Не говори такого. Я совершенно не подхожу тебе, Зои, и дело не только в том, что я лучший друг твоего отца.

— Мэддокс. Пожалуйста. Никому не обязательно знать об этом. — Вот. Я сказала. Я наконец-то нашла в себе мужество вырваться из защитной оболочки.

Выражение его лица помрачнело еще больше. Я была уверена, что этот мужчина собирается взять меня. И это именно то, на что я надеялась. Он продолжал колебаться, в голове у него кружились мысли. Тогда у меня возникло чувство, что пути назад нет, черта, которую мы пересекли, опасна, но мы оба этого хотим. Я была легкой как перышко, легкомысленной и настолько влюбленной в этого мужчину, что была уверена: ничто и никогда не сможет разлучить нас.

Однако в тот момент, когда он сорвал тонкие бретельки моего платья, обнажив мою грудь, я оказалась в полном шоке. Он был жесток в своих действиях, как будто у меня не было ни малейшего шанса сказать «нет».

Как будто бы я вообще могла это сделать.

— Я разрушу тебя, — промолвил он с опасными нотками в голосе.

— Тогда сделай это.

— Помоги мне, Господи. Ибо я собираюсь согрешить.

Я прижала ладони к его рубашке, часто дыша и глядя на него снизу-вверх. Как только я обхватила пальцами его рубашку, сжимая так, словно от этого зависела моя жизнь, Мэддокс издал хриплый рык и опустил голову, обхватив ладонями мои груди. Каждое прикосновение было грубым, волна боли пронзила мои мышцы, когда он ущипнул оба полностью возбужденных бутона.

— О, да. — Я больше не узнавала свой голос.

— Идеально.

Я выгнула спину еще сильнее, застонав, когда он обхватил влажными губами мой сосок.

— О, Боже. — Ничто не могло подготовить меня к жару его дыхания или к бурному приливу эмоций и ослепительных ощущений, пронесшихся сквозь меня подобно бушующему шторму.

Постанывая, я боролась с его рубашкой, вырывая ее из брюк, пытаясь дотянуться до его члена. В тот момент, когда я смогла провести пальцами по его выпуклости, я испытала мощный прилив адреналина. Каждый издаваемый им звук разжигал огонь между нами, мужчина превращался в обезумевшее животное, посасывая и покусывая мою нежную плоть. Я сходила с ума от желания, страстно нуждаясь ощутить жар наших тел, прижатых друг к другу.

Звезды самых ярких цветов поплыли у меня перед глазами, когда прилив возбуждения превратился в почти отчаянную потребность, которую мы оба разделяли. Я обезумела от желания и сумела просунуть руку ему под рубашку. Одно прикосновение к его коже обожгло кончики моих ноющих пальцев. Мы начали срывать друг с друга одежду, и я уверена, что оторвала пуговицу на его рубашке. Хотя какое мне до этого дело?

Мэддокс повелительно подцепил пальцем край моих трусиков и с силой разорвал их. Его ухмылка была почти злобной, но мне нравилась его внезапная бесшабашность, варварское состояние, в котором он находился, то, что этот организованный и контролируемый мужчина никогда не позволял мне увидеть. Засунув мои самые красивые красные кружевные трусики в свои брюки, он покачал головой.

— Ты плохая маленькая девочка.

Его игривость тоже была совершенно новой для меня. Однажды я сказала ему, чтобы он вытащил у себя палку из задницы. Это было на моей вечеринке в честь восемнадцатилетия, и я выпендривалась перед друзьями, найдя открытую бутылку алкоголя. К тому моменту мы вчетвером были готовы к долгой пьяной ночи и походам в туалет. Он же вырвал бутылку у меня из рук, свирепо посмотрел на меня, прежде чем пробормотать что-то насчет того, чтобы перекинуть меня через колено и отшлепать. По его словам, это именно то, чего мне не хватало в жизни.

— Ты помнишь мой восемнадцатый день рождения? — неожиданно спросила я.

Он прищурил свои очаровательные глаза на несколько секунд, прежде чем приподнять бровь.

— Как я мог забыть? Мне пришлось отпаивать тебя кофе, чтобы твой отец не узнал, что ты пила. Ты обзывала меня всеми ужасными словами, какие только могла придумать. Если подумать, твои подружки тоже так делали.

— Упс.

— Ага. Я все еще должен отшлепать тебя за то безобразное поведение.

Я рассмеялась, и он прозвучал так радостно, как я не могла припомнить за долгое время.

— Видишь. Но ты бы не посмел, ведь я уже совсем взрослая.

Мэддокс перешел к другому моему соску, проводя языком назад-вперед, прежде чем прикусить его.

— Осторожнее, малышка. Ты здесь не главная. И дерзить мне не в твоих интересах.

Почему его собственнические слова так сильно взволновали меня?

— О, да? Ты не посмеешь прикоснуться ко мне.

Возможно, какая-то огромная часть меня хотела, чтобы Мэддокс отшлепал меня в ту ночь, чтобы обращался со мной как с плохой маленькой девочкой. Когда он отстранился и сел на каменный пол, я чуть не рассмеялась ему в лицо. Но в ту секунду, когда он схватил меня за руку и рывком притянул к себе на колени, меня охватил прилив желания и потрясения. Он задрал мое платье до талии, обнажив ягодицы. Я была в шоке и хныкала, как маленький ребенок.

Он без колебаний выполнил свое обещание, быстро опустив руку вниз. Черт возьми. Я была потрясена тем, насколько это больно, а ведь он использовал только руку.

Если я правильно помню, все эти годы он угрожал применить свой ремень. Ладно, мое поведение было абсолютно безрассудным, и ему удалось уберечь меня от гнева моего отца, но это было в ту ночь, когда я сказала ему, что ненавижу его всем сердцем. Между тем, по правде говоря, это был первый раз, когда я поняла, что влюблена в него.

Особенно после того, как мои подружки чуть ли не набросились на него. Когда Мэддокс не ответил, а только грубо заговорил с ними, все трое были убеждены, что он гей. Что за чушь.

Когда он снова и снова опускал ладонь, я ерзала у него на коленях, поглаживая толстую выпуклость у него между ног. Безумие того, что он делал, приводило меня в состояние благоговейного трепета, боль переходила в настоящую агонию.

— Тебе нужно усвоить, что правила важны, — сказал он грубовато, хотя в его голосе слышалось веселье.

— Я играю по своим собственным правилам.

Мэддокс усмехнулся, как и раньше, и этот звук вызвал еще одну волну мурашек.

— Ты научишься. Я как раз тот человек, который