Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Вы всегда стучите мысленно в самые неподходящие моменты.

— Неподходящий момент — это когда ужин остывает. Всё остальное можно продолжить после супа.

Ася подняла голову, всё ещё смеясь.

Тамара Петровна посмотрела на её руку. На кольцо.

Ничего не сказала сразу.

Только лицо её стало мягче. Ненадолго, но стало.

— Вот теперь, — произнесла она, — можно подавать горячее.

— До этого нельзя было?

— До этого дом был в подвешенном юридико-романтическом состоянии. Это вредно для пищеварения.

Из коридора донёсся сухой голос Грановского:

— С точки зрения терминологии выражение спорное, но по существу я согласен.

— Павел Ильич, — позвала Ася, — вы что, тоже стучали мысленно?

— Я вообще не хотел быть рядом с этим разговором. Меня привлекли запахом ужина и вероятностью необходимости брачного протокола.

Дамир тихо сказал:

— Я сейчас всех выгоню.

— Нельзя, — сказала Ася. — Это уже семья.

Он посмотрел на неё.

Слово прозвучало почти случайно.

Но не случайно.

Семья.

Не та, где продают дочь, называют насилие долгом, а молчание — приличием. Не та, где мачеха стирает память под видом заботы, отец выбирает любимую девочку, а другую отправляет в чужой лес. Не та, где сестра берёт чужое, потому что боится остаться без поклонения. Эта семья была другой: невозможный раненый муж, старая экономка с диктаторскими наклонностями, сухой юрист, который появлялся в нужный момент, журналистка из прошлого, которая стала союзником, адвокат, защищающая границы, соседка с ключом от материнской квартиры, мёртвые, наконец получившие голос, и женщина, которая больше не была ничьей заменой.

Дамир услышал всё это в одном слове.

Ася увидела.

— Да, — сказала она тихо. — Семья. Но если кто-нибудь начнёт решать за меня, я уйду в мамину квартиру и заберу кота с подоконника.

— Какого кота? — спросил Дамир.

— Керамического. Он отлично смотрит с осуждением.

— Нам нужен такой в дом.

— Зачем?

— Чтобы напоминал мне, когда я начинаю командовать.

— Тогда нужен не кот, а целый зоопарк.

— Вредная.

— Сам выбрал.

— Да, — сказал он. — Сам.

И это было главным.

Ужин действительно остыл не весь.

Тамара Петровна победила бы любую трагедию правильной температурой супа. Дамир ел под её строгим наблюдением, Ася — под не менее строгим, потому что теперь, кажется, дом решил, что жена Воронцова нуждается в восстановительном питании после сорока глав семейного ада. Грановский сидел за столом так, будто случайно оказался на семейном ужине, но уходить почему-то не спешил. Артем заходил дважды — сначала якобы проверить охрану, потом “случайно” забрать пирожки для людей у ворот. Ставицкая позвонила, услышала в трубке смех, сказала: “Значит, документы о разводе пока замораживаем”, — и отключилась, не задавая лишних вопросов. Вера прислала сообщение: “Поздравлять или ждать официального пресс-релиза?” Ася ответила: “Ждать, пока Отморозок научится делать предложения без юридических угроз”. Вера прислала смеющийся смайлик и фразу: “Материал получится сильный, но я промолчу. Иногда лучшая статья — ненаписанная”.

Позже, когда ужин закончился, дом затих.

Ася вышла в закрытое крыло.

Теперь оно уже не было закрытым в прежнем смысле. Портрет Рустама всё ещё висел на стене, но рядом стояли свежие цветы. Не траурные. Живые. Дамир пришёл за ней через несколько минут, хотя должен был отдыхать. Она не стала ругать. Только посмотрела так, что он сам сказал:

— Недолго.

— Учишься оправдываться заранее.

— Это профилактика.

Они стояли перед портретом младшего Воронцова.

Рустам смотрел с фотографии светло, чуть насмешливо, словно всё ещё знал о старшем брате что-то такое, чего сам Дамир понять не мог. После новых доказательств его имя начали восстанавливать официально. Поддельные документы, ложные связи, согласие, которого он не давал, — всё теперь пересматривалось. Впереди будет ещё много работы. Но главное уже произошло: Рустам перестал быть удобной тенью чужой схемы. Он снова становился человеком, который хотел спасти.

— Он бы тебя одобрил, — сказал Дамир.

Ася посмотрела на него.

— Какую часть? Вредность или способность выводить тебя из состояния чудовища?

— Обе.

— Ты уверен?

— Нет. Но хочу думать.

Она взяла его за руку.

Не осторожно, как у больничной койки. Просто взяла.

— Мама бы тебя не сразу одобрила.

— Справедливо.

— Сначала устроила бы допрос.

— Я бы выдержал.

— Потом сказала бы, что ты опасный.

— Не стала бы ошибаться.

— Потом, возможно, заметила бы, что ты учишься.

Дамир помолчал.

— Это уже похоже на шанс.

— Да.

Они стояли так долго. Не говоря. Перед портретом одного мёртвого, который пытался спасти живых, и с памятью другой мёртвой, которая наконец перестала быть слухом. И впервые это молчание не было тяжёлым. Оно не требовало клятв. Не требовало слёз. Оно просто позволяло прошлому быть рядом, но не управлять каждым шагом.

Когда они вернулись в холл, Ася задержалась у лестницы.

— Я сегодня останусь, — сказала она.

Дамир замер.

— Ты уверена?

Она улыбнулась.

— Вот теперь хороший вопрос.

— И?

— Да. Но завтра поеду в мамину квартиру.

— Хорошо.

— И послезавтра, возможно, тоже.

— Хорошо.

— И иногда буду жить там.

— Хорошо.

Она прищурилась.

— Ты так легко соглашаешься, что даже подозрительно.

— Внутри страдаю.

— Молодец, что внутри.

— Стараюсь.

— И когда я буду там, ты не пришлёшь охрану.

— Без согласования — нет.

— И не будешь писать каждые десять минут.

— Каждые двадцать?

— Дамир.

— Шучу.

— Плохо.

— Учусь.

Она поднялась на одну ступеньку и оказалась чуть выше него. Теперь она смотрела на него сверху вниз, и почему-то это было очень приятно.

— Ты правда понимаешь? — спросила она. — Я остаюсь не потому, что мне больше некуда. Мне есть куда. Я выбираю этот дом, потому что могу из него уйти. И потому что хочу возвращаться.

Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было ни властности, ни попытки сгладить смысл. Только серьёзность.

— Понимаю.

— Если забудешь, я напомню.

— Знаю.

— Громко.

— Не сомневаюсь.

— С участием Тамары Петровны.

— Это уже угроза чрезмерной силы.

— Законная самооборона.

Он улыбнулся.

Настояще.

И Ася вдруг поняла, что хочет запомнить этот момент: не задержание Кравцова, не показания, не кольцо на пальце даже, а Дамира, улыбающегося ей у лестницы в доме, который больше не был мавзолеем боли. Мужчину, который всё ещё оставался сложным, опасным, упрямым, но уже не прятался за прозвищем. И себя — женщину, которая пришла сама.

Она наклонилась и поцеловала его.

Коротко.

Потом чуть отстранилась.

— Пойдём, муж.

— Звучит властно.

— Привыкай.

— Зато жена у меня вредная, — повторил он тише. — Не соскучусь.

— И не надейся.

На следующий день первые крупные издания вышли с заголовками о пересмотре дела Воронцовых.

Через неделю суд официально принял к рассмотрению пакет по поддельным подписям и махинациям с банкротством. Через две — Климов дал закрытые показания, подтвердив, что Рустам и Елена пытались