Измена. Предателей не прощают - Полина Измайлова

— Я отец мальчика, Максима, — говорю коротко, глядя на сына. — Кирилл Дмитриевич Александров. Хотел бы забрать своего ребенка.

— А, так это вы отец, — оживает высокий мужчина с вытянутым лицом, сидящий рядом с женщиной, смотрит на меня сурово, кажется, это именно он выходил из внедорожника, в котором увезли нашего парня. — Очень хотел на вас посмотреть. Что же это за семья такая, которая разборки на трассе устраивает, да такие, что пацан на дорогу выбежал!

— Подождите, граждане, спокойно, разберемся, — полицейский берет бразды правления в свои руки. — Кирилл Дмитриевич, вот тут товарищи Григорьевы, которые доставили вашего сына, утверждают, что имело место быть жестокое обращение с ребенком. Это всё будет отражено в их заявлении.

Бросаю короткий взгляд на сына, вот уж не ожидал, что он пожалуется на меня в полицию. Хотя, может, это и не он? Эти, твою ж… Григорьевы, инициативные…

— Я готов разбираться, но никакого жестокого обращения не было. Поругались с женой, с кем не бывает? Ребенок расстроился. Инцидент уже исчерпан.

— Это не вам решать, исчерпан он или нет, — заявляет мужчина, при этом кладет ладонь на плечо своей жены, которая застыла с ручкой в руке и не знает теперь, продолжать ли ей заполнять заявление или нет. — Мальчик обратился к нам за помощью. Прямо на дорогу выбежал. Хорошо, что мы остановились и подобрали его. А вы где были?

— Там же я был, на той же дороге. Объясняю же, мы поругались с женой. В общем… Жена в больнице сейчас, и мне не до разборок, поэтому давайте как-то быстро тут всё закончим, мне нужно отвезти сына к матери, она ждет.

— Мама? Что с мамой? — Макс вскакивает, подходит ко мне, вижу, как у него дрожат губы, глаза наполняются слезами. — Ты… это из-за тебя, всё из-за тебя! Отпустите меня! Отвезите меня к маме! Я ей нужен! Я должен быть рядом.

Глава 24

Смотрю на сына, который на самом деле сильно взволнован.

Черт, снова всё идет не так. Если честно, я даже близко не представлял масштабов треша, который ждет меня. Ждет всех нас.

Если бы Лика не увидела то, что увидела… Если бы она поступила правильно.

Сам понимаю, что это нереально, я прекрасно знал, что будет Армагеддон. Но, столкнувшись с ним, понимаю — всё еще хуже, чем я рассчитывал.

— Мама… мама в клинике и очень хочет тебя видеть, надеюсь, что она будет в порядке.

Я говорю это не для того, чтобы вызвать сочувствие или снисхождение, просто нужно воссоздать полную картину происшествия.

Полиция всё равно всё выяснит, скрывать нет смысла. Но мне бояться нечего, потому что никакого жестокого обращения действительно не было. Правда, доказать это будет сложновато. Картина на самом деле получилась неприглядная, если смотреть со стороны.

Дорога, парень, родители, охрана. Свидетели происшествия есть, но свидетели — мои люди, их показаниям могут не поверить.

Черт, как же я вляпался. Ох, Лика, Лика!

— Как мама? — пугается еще сильнее Максим. — Я могу к ней поехать?

— Если тебя отпустят, — отвечаю сыну, стараясь сохранять спокойствие.

— Со мной правда никто жестоко не обращался. Можно я поеду с отцом в больницу? — Макс обращается к сотруднику, но тот смотрит с укором.

— Подождите, молодой человек, что значит, не было жестокого обращения? А о чем эти граждане сейчас пишут заявление? Или ты отца увидел и испугался? Скажи нам правду, Максим. Черт! — ругается он, когда его речь прерывает звонок внутреннего телефона, допотопного аппарата с диском и скрученным проводом. Какое-то время говорит по телефону, отвечает сухо и односложно, ругается про себя, потом грохает трубку на аппарат. — Мне срочно нужно отойти. Начальство вызывает. Ждите здесь! Никто никуда не уходит. Витя, проследи, — наказывает своему напарнику, тот безразлично кивает, продолжая заниматься собственными документами.

— Мы можем отойти и поговорить наедине? — я тут же пользуюсь отсутствием полицейского и обращаюсь к спасителю моего сына.

Он соглашается и отходит со мной в сторонку. Правда, сказать, что здесь есть место для конфиденциального разговора, сложно. Комната не больше пятнадцати метров, мы тут все как шпроты в банке. Так что говорим вполголоса.

Знакомимся еще раз. Он представляется Михаилом и рассказывает свою версию произошедшего, а я делюсь своей. Потом достаю бумажник.

— Вы заберете заявление, если я выплачу вам компенсацию за доставленное беспокойство?

Михаил смотрит на купюры так, словно они отравлены, не скрывает, как он оскорблен.

— Нам мальчик всё рассказал! У вас не получится откупиться, господин Александров! Уберите, — выплевывает, кидая пренебрежительный взгляд на портмоне. — Вы нас не купите!

— Да-да, — его полная супруга поднимается с места и решительно выставляет вперед подбородок. — Я уже почти всё написала и собираюсь пустить это заявление в ход. У вас в семье абьюз, пусть нужные органы занимаются! Если нужно поехать в опеку, то мы с Мишей готовы.

— Валя, угомонись, но я поддерживаю, кстати, — это он говорит уже мне.

Максим в это время не сводит с меня взгляда. В его глазах и вина, и обида, и в то же время решимость идти до конца, и злость. Всего понамешано. Уверен, он жалеет о том, как далеко всё зашло, но единственным виноватым считает меня. И может быть, даже по привычке боится получить наказание, но злость на меня сильнее. Оно и понятно. Он же мать защищает.

Ну ясно.

Деятели, мля. Борцы за справедливость, япона мать.

Хотел же по-хорошему, но, видимо, придется, как всегда, по-плохому.

— Вообще-то, я сам могу заявление написать, о том, что моего сына похитили, — говорю четко и отрывисто, не отрывая от них глаз, чтобы уяснили до конца, с кем они связались. — Это вы его увезли неизвестно куда. Он вам, между прочим, всё что угодно мог наплести, а вы и уши развесили! А ты, Макс, чем в полицию ехать с незнакомыми людьми и байки им рассказывать, лучше бы подумал о том, что мать из-за тебя в больницу загремела. Она же за тобой, дураком, побежала и под машину попала! Ты вообще осознаешь, что ты наделал?

— Мама? Под машину? — Вижу, что парня трясёт, но делать нечего. Пусть знает правду и осознает тяжесть вины, это случилось именно из-за него!

— Не надо нам угрожать! — не унимается Григорьев, зараза, подбирается, выступает вперед. — Мы теперь видим, как вы общаетесь с сыном. Мальчик запуган!

— Ты запуган? — перевожу взгляд на сына, давая ему возможность по-хорошему завершить наконец всю эту катавасию.

Мне вот все