Измена. Предателей не прощают - Полина Измайлова

Вот этого Кирилл точно не ожидает.

Медсестра возвращается с телефоном, говорит, что я могу пока оставить аппарат у себя, и обещает принести полдник.

Набираю цифры.

— Алло, Рафаэль? Это Анжелика.

— Женщина-катастрофа, это я уже понял. Я знаю, что вы в больнице, давайте думать, как вас оттуда забрать.

Я слышу в его голосе одновременно иронию и участие. Неужели он поможет?

Держу смартфон около уха, когда дверь в палату открывается и заходит мой муж.

— И кому это ты звонишь?

Глава 27

Лика

— Любовнику, конечно… — силюсь усмехнуться, а голова кружится.

Дышать надо и пытаться успокоить сердце, которое убежало в какой-то дикий галоп, едва открылась дверь.

Страх, что меня застукали, гонит кровь по венам с бешеной скоростью. Жду, что сейчас Кирилл всё поймет, отберет телефон, закроет меня так, чтобы я действительно не смогла никуда сбежать, в клинике запрет. И в то же время мозг лихорадочно работает.

Не показать этот страх. Сделать всё, чтобы он не понял. Хотя бы попытаться.

— Не смешно, Лика. Откуда у тебя телефон?

Требовательный голос мужа бесит, пробуждает протест и агрессию.

— Я и не смеюсь, Александров. Телефон мне дала медсестра. Я хотела сообщить, что я тут, что со мной случилась беда.

— Сообщить кому? — говорит и рыскает злыми глазами по палате, будто я в углу этого самого мифического любовника спрятала.

— Во-первых, у меня есть семья, если ты забыл. — быстро нахожусь с ответом. Задираю подбородок, который дрожит.

— Семья, значит…

Семьям — это, конечно, сильно сказано, тетя, но, какая-никакая, всё-таки родня, хоть Кирилл никогда особенно не стремился к общению с ней. Меня же воспитывала бабушка. Она умерла, когда мне было шестнадцать, меня забрала папина сестра тетя Оксана, разбитная разведенка, так ее называли соседки. Да, тетя любила шумную компанию, застолья, мужчин. Но она не была плохой, дурной. Просто веселая, живущая для себя женщина. И она меня не бросила, поэтому я всегда старалась поддерживать отношения.

Когда мы с Кириллом поженились, тетя была за меня рада, конечно, но сейчас я вспоминаю ее слова — “высокого полета птица, смотри не опали крылышки рядом с ним, такие мужики опасные, на них всегда охота идет”. Тогда я ее не понимала, но слова почему-то запомнила. И вот сейчас они всплывают так отчетливо.

Охота. Именно охота.

— Поговорила, Лика? Дай телефон.

Кирилл протягивает руку, а я не спешу.

— Где Максим? Ты привез сына? — Вспоминаю, что лучшая защита — нападение. Пусть сначала ответит, где мой ребенок и почему он сейчас без него.

— Привез. Он в коридоре.

— Я хочу его видеть.

— Ты сможешь с ним говорить сейчас?

— С тобой же говорю! Приведи его скорее, — говорю твердо, потом скрепя сердце добавляю: — Пожалуйста.

— Сейчас. Лика…

Кирилл делает шаг к моей койке.

А мне уже не страшно. Даже если он сейчас отберет телефон, увидит номер, поймет, как-то догадается кому я звонила, — мне всё равно.

Главное, что с Максом всё в порядке. С моими проблемами я разберусь.

Ростоцкий знает, что я тут.

Знает.

Может быть, он всё-таки сумеет помочь?

— Скажи, кому ты звонила на самом деле, — требует он, останавливаясь возле меня. Телефон не отбирает. Смотрит пристально, заставляя сердце колотиться на разрыв.

— Я не обязана перед тобой отчитываться.

— Ты моя… моя…

Он вроде хочет привычно надавить на меня как муж, но всё случившееся в последние дни совершенно поменяло реальность. Он шумно втягивает носом воздух, кулаки сжимаются.

Я же опять вздергиваю подбородок, мол, давай, дорогой, вспомни, что мы муж и жена, то, что ты забыл, пока “окучивал” веселую вдову.

— Что, Кир, ты что-то хотел сказать? — интересуюсь невинно, наклоняя голову вбок.

— Я просто прошу тебя не делать глупостей, Лика, после которых ты лежишь с сотрясом в больнице, а посторонние чуть ли не пишут заявление в полицию о жестоком обращении с ребенком.

По коже проносятся колючие мурашки.

Полиция? Он сказал, полиция?

— Что с Максом? Где он? Я хочу видеть сына, немедленно!

Пытаюсь подняться, сбросить одеяло, но Кирилл подходит, садится, преграждая мне дорогу руками.

— Ты увидишь его. Он здесь.

— Я тебе не верю! Приведу моего сына!

— Я сказал, успокойся. Ты неадекватна, Лика.

— Я? Это ты говоришь мне?

— Если бы ты не устроила этот фарс с побегом…

Эта фраза не оставляет сомнений.

Кирилл обвиняет меня в том, что случилось, во что вылился наш с Максимом побег.

Стычка на дороге, то, что вытворил Макс, то, что он уехал с чужими людьми, машина, которая меня зацепила. Полиция…

— Макс был в полиции?

— Был.

— Почему? Как?

— А как ты хотела, Лика? Его подобрали чужие люди, которые видели скандал на дороге! Сынок твой наврал им с три короба.

— Мой? Ах, значит, теперь он только мой? И прекрасно. Значит, я забираю его и ухожу.

— Куда? К тетке? Звонила спросить, примет ли она тебя в квартиру, половина из которой твоя, да? И что тетка? Неужели сказала — приезжай со своим спиногрызом?

— Ты подонок, Александров. Подонок!

— А ты истеричка, которая нарывается на неприятности, вместо того чтобы сидеть дома, как сказал ей муж!

Неужели? Он реально так считает?

— Напомнить тебе, с чего всё началось? — не остаюсь в накладе. — Это ты виноват! Ты совал свой член в эту шлюху!

Кирилл, чертыхнувшись, морщится, как от зубной боли, потом медленно идет к окну, вставая ко мне спиной. Изучает периметр. Неужели высматривает врагов, приобретенных за время гонки за власть?

Мне снова хочется его спросить об этом, но я старательно купирую в себе подобные желания, разделяя нас невидимой чертой. Больше мы вместе, всё кончено, он мне уже не муж, хоть и считает иначе и по бумагам мы связаны.

Внутреннюю поверхность щеки пронзает боль от того, как сильно я прикусила ее. Во рту ощущается металлический привкус.

Кирилл резко разворачивается ко мне, его глаза выражают странную решимость.

— Обещай, что никуда не сбежишь отсюда. Не вынуждай меня выставлять охрану на этажах или держать тебя на привязи с помощью Макса.

Его голос глухой, тяжелый, какой-то больной.

Словно вся эта ситуация для него из ряда вон. Наверное, так оно и есть. Кирилл не ожидал, что я узнаю о его позорной и грязной связи. И не ожидал, что я начну сопротивляться, не буду плясать под его дудку.

А я не буду. Не хочу. Почему он не понимает? Почему не хочет отпустить?

— Зачем я тебе? — таращусь на него.

Что он там себе придумал? Зачем меня