Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

— Да. Знаю, — выдавливаю и не пытаюсь оправдываться. Не хочу нагромождать одну ложь на другую.

Мария Федоровна хмурится, но кивает:

— Идите. Но в субботу отработаете. И принесите справку.

— Хорошо, — выдыхаю.

Справку? Какую вам справку? Из полиции? Из ада?

Выхожу из университета и вижу, как небо наливается свинцом.

Тучи становятся еще темнее, воронки ветра закручивают пыль и песок. На небе будто кто-то размешивает серую краску в гигантском ведре. Гремит гром, где-то вдалеке сверкают молнии, приближается гроза.

А я даже зонт не взяла, идиотка…

Сажусь в автобус, еду знакомым маршрутом.

Каждый раз, когда вижу этот поворот в поселок, внутри все сжимается.

Но сегодня внутри помимо страха чувствую решимость.

Хочу избавиться от этого дара. От силы, которая выжигает все хорошее и доброе, что было во мне.

Я не просила об этих способностях. Хотела только правды.

А получила — оружие…

Гроза начинается, когда выхожу на нужной остановке.

Первая молния разрезает небо пополам и ослепляет меня на миг. Через секунду раздается грохот, от которого дрожит земля.

Ливень обрушивается стеной, но мне нечем укрыться. Бегу. Босоножки скользят по мокрым мосткам. Волосы прилипают к лицу. Вода течет за шиворот, но мне плевать.

Я вся как эта летняя гроза. Темная, злая, наполненная электричеством.

Быстро заскакиваю в подъезд. Жму на дверной звонок. Внутри ни звука.

Снова давлю на кнопку.

Я не уйду отсюда, пока мне не помогут!

Начинаю стучать — сначала робко, потом громче, отчаяннее.

Ладонями. Кулаками. Прямо по облезлой краске.

— Откройте! — кричу сквозь грохот грозы на улице.

Наконец, раздается щелчок. Дверь открывается, и на пороге стоит мужчина.

Я его не знаю.

Лет сорока, широкий в плечах, рубашка расстегнута наполовину — видна волосатая грудь и золотая цепочка. Он щурится, как довольный кот. Пахнет от него спиртным, сигаретами и… сексом. Взгляд живой, цепкий, здоровый.

Совсем не похож на того желтого, иссохшего старика, что был здесь до него.

— Ты к кому, красавица? — скалится, окидывая меня с ног до головы. В глазах масляный, похотливый блеск.

Из комнаты доносится голос:

— Кто там, Денис?

Гадалка дома. А почему так долго не открывала.

А… понятно… Не до гостей было женщине.

— Мне к Ирине, — сообщаю твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. — Поговорить.

Ирина выглядывает из-за плеча мужчины. Узнает меня, губы довольно кривятся в недовольной усмешке.

— А, это ты... Ну проходи в комнату, я сейчас.

Пытаюсь протиснуться мимо Дениса, но он не спешит уступать дорогу. Наоборот — чуть выпячивает грудь, становясь шире. Задеваю его рубашку, чувствую, как пуговицы царапают мою грудь.

Глаза мужчины загораются. Он улыбается грязно, откровенно таращится на мой бюст.

— Проходи, красавица, не стесняйся, — шепчет, облизываясь, а у меня тошнота к горлу подступает. Будто раздевает глазами, ощупывает, залезает в самые интимные места.

Ничего не отвечаю. Проскальзываю в коридор, забыв снять босоножки. Захожу в знакомую комнату, и только здесь, за столом, накрытым длинной скатертью с бахромой, перевожу дыхание.

Прячу ноги под стол. Но вернуться и снять обувь не могу. Похотливый самец все еще стоит в дверях и тяжело дышит.

В комнате что-то изменилось. Стало светлее, что ли? Или это просто молнии за окном бьют ярче?

Оглядываюсь. Вроде все то же: старый шкаф, продавленный диван, колода карт на столе. Но воздух — другой. Легче. Не так сильно давит.

Ирина возвращается, успев переодеться. Смотрю и не узнаю эту женщину.

Длинная леопардовая туника, волосы распущены и блестят. Седины не видно. Лицо свежее, будто сходила к косметологу или выспалась за месяц вперед. Помолодела лет на десять. Как минимум.

Сглатываю. Первый вопрос вырывается сам собой — глупый, неуместный, опасный:

— А где ваш муж?

Ирина замирает. Смотрит на меня — сверху вниз, с насмешкой.

Потом улыбается. Довольно. Почти победоносно.

— В хоспис сдала, — говорит равнодушно, садясь на стул. — Недолго ему осталось.

Кивает в сторону коридора:

— Новый теперь у меня муж. Как тебе? Понравился?

Денис уже ушел, в ванной шумит вода, он не слышит, как мы его обсуждаем.

— Не знаю, — выдавливаю. — Я не приглядывалась.

— Ври, ври да не завирайся, — смеется Ирина. Но смех этот колючий, неприятный. — Хороший кобелек. Крепкий. Жаль, на девок падок, ну да эта проблема решаема.

Она берет колоду, начинает тасовать — карты шуршат, как змеиная кожа.

— Так зачем пришла? От мужа избавилась, из дома теперь никто не выгонит, чего еще надо?

— Я не думала от него избавляться, — качаю головой. — Руслан ни в чем не виноват. Он не брал этих денег.

Ирина кривится:

— Он годы жизни твои украл, красоту, здоровье. Считаешь, это не дороже? Не стоит за такое наказывать?

— С этим я сама разберусь, — отрезаю с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. — Прошу, заберите назад свои инструменты. Я отказываюсь от дара. Не нужен он мне!

Слова вылетают с такой силой, что я сама пугаюсь.

Ирина перестает тасовать карты. Лицо теряет краски, бледнеет, радужка тонет в омуте расширенных зрачков.

Шипит по-змеиному.

— Отказываешься?! Поздно, девонька! Ты уже воспользовалась тем, что получила, и не один раз. Дар корни пустил, теперь ты так просто от него не избавишься. Но это уже не мои проблемы.

Встает, складывает руки на груди, поджимает губы.

— Иди отсюда, неблагодарная, и не приходи больше! Чтобы духу твоего у меня на пороге не было!

— Нет! — вскрикиваю.

Достаю из сумки кольцо. Разворачиваю носовой платок — дрожащими пальцами, едва не роняю, падаю на колени.

Пол холодный, но это не имеет значения.

Массивный золотой перстень. Старинный, с крупным рубином, в окружении мелких бриллиантиков. От прабабушки переходит по женской линии. Думала, что Аленке достанется, но видно не судьба…

Кладу на стол. Пододвигаю к Ирине.

— Пожалуйста! — голос срывается, слезы застилают глаза. — Пожалуйста, помогите мне! Я хочу стать прежней! Больше не делать людям зла! Не быть угрозой для близких! Не бояться своих мыслей и слов!

Стою на коленях, как перед алтарем, протягиваю единственное, что у меня есть ценного.

Ирина смотрит на кольцо долго, пристально, но не берет.

— Забери обратно, — говорит тихо, почти устало. — Самой пригодится.

Садится обратно на стул. Вздыхает — тяжело, с надрывом.

— А дары не возвращают, какие бы они ни были. Я бы и сама, может, хотела другую жизнь прожить, да поздно. Гордыня и злоба часто сбивают нас с пути истинного, и вернуться на свою дорогу не у всех получается.

Я молчу, только размазываю слезы по щекам. Ирина поднимается, опираясь одной рукой на стол.

— Уходи. И не возвращайся.

Выходит, и