Как мама меня богатому дракону продала - Александр Шугарт

— За то, что почти забыл, где заканчивается договор и начинается ваш выбор, — произнес он тихо.

У меня перехватило дыхание. Я должна была сказать, что мой выбор как раз лежит сейчас под ним на сене и очень не против продолжения. Но, конечно, не сказала, потому что во мне еще оставались воспитание, упрямство и жалкие остатки способности к самосохранению.

Но если… Если я тоже этого хочу? Вот пусть и на сене, а не на мягкой драконьей кровати? А если…

— Эви! — голос мамы донесся сверху так неожиданно, что я вздрогнула, а Рейнар отстранился окончательно. — Солнышко, вы там живы? Я услышала шум! Если это опять коза, сразу скажите, я морально не готова.

Я замерла, а Рейнар закрыл глаза на одно долгое мгновение, и мне показалось, что он молится всем драконьим богам о терпении. Потом он посмотрел на меня и поднялся. Мне оставалось лишь сделать то же самое, поправляя платье и волосы.

— Мама, мы живы! Козы нет!

— А что было? Я слышала грохот!

— Упал ящик, — ответил Рейнар уже своим обычным ровным голосом, хотя на камзоле у него застряло сено, что несколько портило образ безупречного дракона. — Защитная магия заперла дверь, но я сейчас открою.

Я закрыла лицо ладонями, потому что даже старый погреб, найденный договор, почти сорвавшийся Рейнар не могли победить мамину способность приходить когда не надо. Рейнар отвернулся к двери, поднял руку, и воздух вокруг него изменился, будто в погребе вдруг стало тесно от чего-то горячего и совсем не человеческого.

Золотистый огонь скользнул по его пальцам, темные линии на стенах дернулись, отступили, а потом с тихим хрустом рассыпались в пыль, уже потерявшие силу после подтверждения.

Или… Дракон мог сделать так с самого начала, но сначала предложил поцелуй? Я задумчиво потянулась и убрала тонкий стебелек из черных волос. Мы оба замерли, и на секунду между нами снова стало тесно, хотя дверь наверху уже была открыта.

— У вас… было сено, — сказала я слишком быстро. — На голове.

На лестнице показалась мама с лампой в руке, я выпрямилась, прижала найденный договор к груди и сделала вид, что последние несколько минут мы занимались исключительно архивным поиском.

— Нашли? — спросила мама, глядя то на меня, то на Рейнара, то на сено у нас под ногами, и надо отдать ей должное: вслух она ничего не сказала.

— Да, — ответила я, поднимая договор. — Настоящую копию, без “самого дорогого”. Мама, тебя правда подставили.

Ее лицо изменилось сразу, и все смешное, подозрительное на нем будто осело, уступая место такой растерянной боли, что у меня сердце сжалось. Мама сделала шаг вниз, протянула руку к договору, но не взяла, только коснулась края бумаги пальцами, словно боялась, что если прикоснется сильнее, вся правда снова станет ее виной.

— Я же читала, — прошептала она. — Я помню, что там были бочки, земля и урожай. Я помню, Эви, просто потом все сказали, что я, наверное, не поняла.

Я шагнула к ней и впервые за все это время не стала язвить. Мама всхлипнула, а Рейнар молча стоял рядом, не вмешиваясь, и почему-то именно за это я была ему благодарна. Он просто стоял в полутемном погребе, сдержанный, немного растрепанный, и старательно делал вид, что чем-то занят, пока я обнимала маму.

Утешала и думала о том, что если договор был изменен после подписи, если кто-то заранее запер тайник защитной магией, значит, настоящий враг знал: мы однажды придем за правдой. И приготовился встретить нас даже в старом погребе отца.

Глава шестнадцатая. В которой холодно только одному из нас

Я сидела в гостиной поместья Рейнара с копиями счетов и твердым намерением хотя бы час не думать о том, что случилось на сене в подвале.

Не думать получалось плохо, что было унизительно само по себе. Потому что нормальная женщина после найденной подделки должна думать не о том, как Рейнар Валльгард целовал ее так, будто все его самообладание треснуло по швам.

Вот он зачем это делал, а?

Я честно пыталась читать старые счета, даже выписала себе три подозрительные суммы, но потом поймала себя на том, что вместо “закупка дубовых бочек” мысленно вижу его руку возле моего плеча. И то глухое “простите”, после которого хотелось схватить за ворот и потребовать продолжения.

И вот в этот момент я неожиданно замерзла. Сначала просто потянуло по плечам, как бывает вечером у открытого окна, потом пальцы стали холодными, а по спине прошла такая мерзкая дрожь, будто кто-то незаметно распахнул за мной дверь в зимний двор. Окно, разумеется, было закрыто, а шаль, которую я накинула на плечи, помогла примерно так же, как семейная осторожность помогает маме при виде подозрительных бумаг.

Печать на запястье под рукавом не жгла, но вдруг стала тяжелой, будто под кожу легла маленькая холодная монета. Я потерла ее большим пальцем, нахмурилась и уже хотела вслух сказать договору все, что думаю о его новых способах портить людям день, когда перед глазами вспыхнуло странное ощущение дождя. Чужого, далекого, холодного, бьющего по каменной мостовой, черной крыше экипажа и воротнику темного камзола.

Я замерла, прислушиваясь уже не к дому, а к себе. Это было, скорее, чужое состояние, почему-то впущенное внутрь меня без спроса. Холодные пальцы в мокрых перчатках, усталость в теле, раздражение от долгого ожидания у старого здания с узкими окнами. А еще упрямое, совершенно драконье нежелание признать, что стоять под ливнем несколько часов — плохая идея даже для лорда Валльгарда.

— Нет, — сказала я очень медленно, глядя на запястье. — Договор, если ты решил, что после туфель, печаток и сеновала нам не хватает еще обмена погодными условиями, то я официально заявляю: ты мерзкая маленькая сводня с отвратительным чувством личных границ.

Печать, конечно, не ответила, потому что древнее право было достаточно трусливым. Зато холод пошел глубже, и я вдруг точно поняла: Рейнар не просто где-то занят. Он стоит под дождем, усталый, мокрый, раздраженный, и почему-то я мерзну вместе с ним.

К вечеру дождь добрался и до неба над поместьем, будто весь день шел за Рейнаром по пятам и наконец нашел правильный адрес. И я уже стояла в холле, завернутая в шаль и злая на себя настолько, что готова была лично выйти на крыльцо и отругать не только дракона, но и