Дай мне жить. Сбежать от тирана - Анна Гром

Мы потихоньку делились своими жизнями, разглядывая звёзды сквозь прозрачные стёкла купола. Здесь действительно было невероятно. Я теперь понимала тех, кто приезжает сюда отдохнуть от городской суеты и платит немалые деньги.

Звёзды здесь были совсем другие, не как в Москве. Яркие, живые. Мерцающие. Небосвод был усыпан ими, словно осколками бриллиантов. Вместо кровати в купольных домиках были ортопедические матрасы на деревянных поддонах. Почти как в настоящем походе. Сегодня это уютное спальное гнёздышко мы делили вдвоём с Пашей. Я прижималась к его сильному горячему плечу, обвивала ногами его ноги. Он дышал мне в макушку и бесконечно целовал, целовал…

Всё слишком быстро произошло. Но сейчас я ни о чём не жалела, жалеть и раздумывать о своей поспешной, порывистой страсти я буду потом. Позже. Не сейчас.

У него руки загорелые, солнце в его кожу будто впиталось вместе с густой, напитанной землёй, которая кормила людей своими плодами. Ладони у него сухие и натруженные, и вены проступали под пальцами по всей ладони, словно полноводные реки. Пах он свежескошенной травой, мылом, бензином, деревом. Мужчиной. Настоящим и незыблемым, как горные хребты Кавказских гор. И я с ума сходила, вдыхая его аромат, смешанный с моим.

– У меня брат, когда розыском занимался, однажды столкнулся с тем, что труп пропавшей женщины скормили свиньям. Пришлось всё говно там перелопатить, чтобы найти хотя бы осколки зубов. Настолько всё подъели.

– Как романтично, – хохотнула я. – И как?

– Нашли. По фрагментам костей и зубов опознали.

– Брат у тебя тоже военный?

– Да, у нас вообще династия. Прадед в Великую Отечественную воевал, до Берлина дошёл, потом дед в ВДВ, отец там же, мы с братом потом в «Альфу» пробились.

– Что за Альфа?

– Управление «А» Центра специального назначения Федеральной службы безопасности Российской Федерации, – отрапортовал он.

– А чем вы занимались?

– В основном, антитеррористическая деятельность. А так привлекали нас к операциям особой и повышенной сложности. Брат у меня взводом командовал.

– А ты?

– Я? Да обычная боевая единица, – он рассмеялся.

Уже потом я погуглила, что такое «Альфа» и поняла, что «обычных боевых единиц» там не бывает. Это элитный спецназ с особыми навыками. Там жесткий отбор, для прохождения которого требуются серьёзнейшие психологические и физические качества.

Раньше попасть в подразделение "Альфа" могли строго офицеры КГБ. Критерии отбора были самыми жесткими: первая команда набиралась из сотрудников, годных для службы в ВДВ, учитывались физические данные и достижения в дисциплинах. Большое внимание уделялось психологической выносливости, волевым качествам спецназовцев и умению быстро принимать решения в экстремальных ситуациях. Формирование группы происходило только на добровольной основе. С 70-х годов в арсенале "Альфы" находятся уникальные образцы оружия и спецсредств. Многие сотрудники обучены управлять любыми видами бронетехники, а также имеют водолазную и альпийскую подготовку. Это очень серьёзно.

– Я имела в виду, в горячих точках ты тоже бывал?

– Бывал, – он улыбнулся. – Ты, наверное, хочешь убедиться, насколько я контуженый?

Он рассмеялся.

– Ну нет же!

Я расхохоталась в ответ. Я, как никто, знала, что контуженым на всю голову можно быть ни разу не побывал ни в одной горячей точке. Ильдар был тому примером.

– А в каких операциях ты участвовал?

– А вот это уже секрет.

– А почему ты всё-таки ушёл со службы? – не унималась я.

Павел на секунду замешкался, но тут же собрался, улыбнулся.

– Об этом позже, – отрезал он, и тут же смягчился. Перевернул меня, навалился всем своим немалым весом. – Иди-ка лучше ко мне…

Мир вокруг меня сузился до этого единственного ощущения, до его запаха, до лёгкого покалывания его щетины на моей коже. Я вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя под ладонями упругие мышцы, и ответила на поцелуй с такой силой, с такой отчаянной жаждой, что сама испугалась.

Вся накопленная за эти дни тревога, страх, одиночество – всё это выплеснулось в этот поцелуй, смешиваясь с внезапно вспыхнувшей страстью. Я забыла о его прошлом, которого толком и не знала, о листке, найденном в его спальне, о Гумерове, о своих сомнениях. В этот момент существовал только он, его прикосновения, его дыхание.

Глава 18

Паша обхватил меня за талию, притягивая ещё ближе, пока между нами не осталось никакого пространства. Я чувствовала тепло его тела, его силу, его желание, которое отвечало моему собственному, давно подавленному. Его пальцы скользнули по моей спине, легко очерчивая позвонки сквозь голую кожу, и я вздрогнула от волны мурашек, пробежавших по телу.

Я зарылась пальцами в его волосы, ощущая их мягкость и густоту. Поцелуй углублялся, становясь всё более властным, и я, безвольная, отдалась этой власти. В его руках я чувствовала себя одновременно хрупкой и защищённой, потерянной и найденной.

Тонкий шум озера, шелест листвы и стрекот сверчков стали фоном для нашего собственного, более глубокого ритма. Его ладонь легла на мою щеку, большой палец нежно поглаживал кожу, словно он пытался запомнить каждую черточку моего лица. Его взгляд, когда он оторвался от моих губ, был полон такой пронзительной нежности, такой тоски, что у меня перехватило дыхание. В его глазах отражалось что-то, что я не могла понять, но что отзывалось глубоко внутри меня.

Это было признание, без слов, без обещаний, просто чистое, неприкрытое чувство.

Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах – запах леса, свежести и чего-то неуловимо своего, родного. Его руки обняли меня крепко, словно он боялся, что я исчезну, растаю в воздухе. В его объятиях я чувствовала себя в безопасности. Это было странное, противоречивое чувство, но оно было настоящим.

В этот момент я не думала о будущем, не вспоминала прошлое. Было только сейчас, его тепло, его сила, его молчаливое обещание защиты, которое он давал своим присутствием. И я, уставшая от бегства, от страха, от одиночества, позволила себе раствориться в этом моменте, отдавшись на волю чувств, которые были сильнее любых рациональных доводов.

Мы вернулись на ферму только через сутки. Стартовали рано с утра, перед самым рассветом.

Раннее утро в кубанской станице, еще до того, как солнце осмелилось показаться над горизонтом, имело свой, особенный ритм. Для меня, сидящей в машине рядом с Павлом, этот ритм был не только в мерном гуле двигателя, но и в плавном скольжении пейзажа за окном. Небо над нами было глубоким, бархатно-синим, почти чернильным, но на востоке, там, где земля сливалась с небом, уже проступала тонкая, нежная полоска, окрашенная в оттенки