Влюбиться в Май - Ася Исай

происходит впервые. Поэтому без оглядки я бросаюсь через половину страны, не боясь быть замеченной. Мне необходимо, чтобы меня заметили! — Эй! — окрикиваю мужика, больше похожего на шкаф. Голос срывается, в горле першит от ярости. Но он так увлечен плачущей девочкой, что на меня совсем не реагирует. Припечатывает ее к стене и продолжает срывать колготки, несмотря на плач и просьбы остановиться. Все ее чувства забивают мои собственные. Они впиваются в мои клеточки, вытесняя меня саму. Вместо решимости я ощущаю только, как саднит кожа на содранной коленке и в зажатых над головой запястьях. Как сжимается сердце от боли, страха и невыносимой жалости к себе. Чужие слезы жгут мои глаза. Мне нужно срочно ее убрать отсюда, иначе я ничем не смогу помочь. Подхватываю со стола ведро, в котором, судя по всему, недавно стояло шампанское и выплескиваю воду с остатками ледяных осколков прямо на этого медведя. Он такой огромный, что, кажется, до него даже не сразу доходит, почему он внезапно стал мокрым. Вода стекает по его бычьей шее, пропитывает рубашку. Сначала он лениво исследует потолок на предмет дождя, потом медленно оборачивается ко мне, отпуская испуганную девочку. Его движения ленивые, как у хищника, который не спешит. Знает, что жертва никуда не денется. Она сползает по стене на пол, но я успеваю ее отправить к Святу. Теплая волна магии окутывает девочку, и она растворяется в воздухе. Там ей помогут и позаботятся. Когда я освобожусь, приду и сделаю все, чтобы она забыла этот кошмар, а пока мне есть чем заняться. Медведя, который попробовал человечину, отпускать на волю больше нельзя. — Ээээ… — пьяно высказывается это двухметровое тело. Перегар бьет в нос даже с расстояния. — Неужели встает, только когда заставляешь девочек подчиниться? Такой молодой, а уже столько проблем… — взмахиваю рукой, зажигая свет в этой темной халупе. Кожаные диваны, стол, заваленный алкоголем и окурками, шест в центре комнаты… Мы явно не в Ленинской библиотеке, но девочка точно была против. Медведь, сощурившись, пытается разглядеть обстановку и вдруг обнаруживает, что девочка исчезла. — Ты зачем это… Нет. Не то, — бормочет пьяно и активно жестикулирует, будто руками пытается подогнать слова, которые никак не может произнести его рот. Язык заплетается. — Ты КАК это делаешь? — Руками, — пожимаю плечами и повторяю фокус. Только вместо света, ему в лицо летит букет полевых трав и подсолнухов. Запах лета врывается в затхлое помещение. Подсолнухи добротно проезжаются всеми своими шершавыми стеблями. Ну же. Приди в себя. Наказывать беспомощный овощ, который даже не запомнит урок, крайне бессмысленно. Нетерпение зудит под кожей. — Ну охуеть волшебница. Илюви… Илюзиви… — машет рукой, забивая на попытки восстановить внятную речь. — Клоуном в цирке подрабатываешь? — низко смеется так, что у меня его смех отдается вибрацией в груди. — Хочешь еще фокусов? — спрашиваю, а он, растягивая жуткую улыбку, кивает. Бросаю в него несколько сотен диких роз. Те, со всей своей яростью, рвут рубашку. Продирают его кожу, оставляя алые царапины. Но медведю плевать. Он даже не отбивается от цветов. Стоит как скала, и розы осыпаются к его ногам алым ковром. — Это все, что ты можешь? — усмехается и наступает. Тяжелые шаги сотрясают пол. Половицы скрипят под его весом, и с каждым шагом воздух становится гуще, труднее дышать. Инстинкты вопят "Беги!", но я стою на месте, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

3. Похмелье

Пигалица коварно двоится, и я понятия не имею, в какую именно нужно мне целится. Пытаясь сфокусироваться. Во рту словно кошки нассали, язык прилипает к нёбу. И судя по тому, как штормит попытка схватить нахалку у меня только одна. А поймать ее необходимо. Так отхлестать меня веником… Волшебница, блять. Сейчас я покажу тебе свой любимый фокус. Варан тоже придурок… Просил же бывалую, послушную, а не кнопку с испуганными глазами. Ну хоть боевая. И то хлеб. — Ну что? Покидалась цветочками и все? Пора, пора порадова-а-ать папочкину шпагу, — сам ржу над своей же шуткой. Выдергиваю ремень из брюк. Кожа скользит через шлевки с характерным свистом. Девица почему-то не хохочет и не торопится раздеваться. Да что с этими бабами сегодня не так?! Хороший же вечер… Замахиваюсь ремнем, чтобы выбить уже хоть какие-то эмоции из девчонки, но промахиваюсь и сбиваю со стола бутылку. Стекло разбивается. Осколки разлетаются во все стороны. Я чертовски пьян, алкоголь врубил Анастазию на полную, но все равно чувствую острую боль от порезов. Это уже не царапины от цветов. Мое тело начинает гореть, словно от шрапнели. Кожа пульсирует в десятках мест одновременно. Слепо пялюсь на свои руки. Как такое возможно? Под белой рубашкой начинают проступать пятна крови. Они расползаются, как чернильные кляксы. — Какого… — сдираю пуговицы на манжетах, Из кожи торчит короткий зеленый стебелек. Прямо из предплечья, как будто проткнул руку насквозь. Это что за заноза такая?! Она меня веником своим так нашпиговала, что ли? Выдираю травину, и боль становится сильнее, пробивая все кордоны алкогольного тумана. Вот только это начало, потому что, распахивая рубашку, я нахожу еще несколько таких ростков. — Это что за херня?! — выдираю колючки одну за другой. Руки в крови, рубашка промокла насквозь. Боль отрезвляет лучше любого душа. Каждый вырванный стебель оставляет жгучую рану. — Мне жаль, — ее прозрачно-голубые глаза полны слез. В них плещется такая тоска и боль, что у меня холодеет в груди. Совершенно противоестественно хочется ее защитить, но она разворачивается и просто исчезает. Растворяется в воздухе, как мираж. Кажется, и мне пора убираться отсюда. Сам не понимаю, как попадаю домой. Помню только мокрый асфальт под ногами, фонари расплывшиеся желтыми пятнами в лужах. Ключ никак не попадающий в замок, потому что руки трясутся как у алкаша. Хотя почему “как”… Еще нужно выяснить, что за дурь такую мне подсунул Варан. Потому что таких сказочных приходов от обычного вискаря быть просто не может. Падаю лицом в кровать, даже не раздеваясь. Просыпаюсь оттого, что не могу дышать. В груди словно кол забили. Сердце колотится как сумасшедшее, пот льет градом. Охуеть я допился, конечно. Сны стали слишком реалистичными. Вот эта вся лабуда про цветы и исчезающих девочек — натуральный кошмар. Сажусь на кровати. Голова раскалывается, будто по ней молотком стучат. Во рту засушливая пустыня. Тянусь за стаканом воды на тумбочке и