Исключение из правил - Татьяна Берест

«Давай, Алиса. Зря, что ли, задницу качала до потери пульса?»

Воздух на кухне резко меняет плотность. Становится тяжелым, густым, наэлектризованным. Голова идет кругом, а мышцы во всем теле начинает пробивать мелкая дрожь.

«Давай. Не трусь. Отклячь бампер еще призывнее».

Слышу его тяжелые шаги. Чувствую спиной, как надвигается это огромное тело, затапливая пространство своей животной энергетикой. Щеки вспыхивают огнем, сердце лупит безумно.

По кухне расстилается его низкий, хрипловатый, наглый голос:

— Грамотно стоишь, — рокочет он с откровенно циничной усмешкой. — Специально так прогнулась, чтобы мне было удобнее тебя прямо на этой столешнице выебать?

2

И грянул гром. И сотряслись все стены.

Пол под ногами потерял гравитационные свойства. В ушах звенит вакуум. Ты со мной говоришь? Мне?

«Соберись давай, девчуля. Ты, что ли, зря столько времени самозабвенно сажала печень, мучилась жуткими головными болями и даже загремела однажды в СИЗО? Вижу цель — не вижу препятствий».

Резко выдыхаю. Только не свались тут в обморок, Алиса, не опозорься на самом старте. Плавно, не забыв провокационно вильнуть бедрами, оборачиваюсь.

Силы небесные… Он же не рожденный женщиной. Он словно собран по какому-то секретному, совершенному чертежу. Созданный специально для меня.

Взгляд сам собой цепляется за его огромные, перекатывающиеся под тканью футболки мышцы, за мощные предплечья с выступающими венами. А потом я сталкиваюсь с его глазами. Чернее самого черного омута. Тяжелые, поглощающие любой свет, заставляющие всё внутри сначала сжаться, а потом взорваться на миллион горящих осколков.

Он стоит невероятно близко. Настолько близко, что меня накрывает его подавляющей энергетикой. Ощущаю этот жар. Слышу, как он дышит. Ритмично, глубоко, тяжело. Самое лучшее, самое дурманящее дыхание на свете. Этот мужчина даже дышит так красиво, что у меня перехватывает горло!

Скольжу взглядом по его шее к лицу. Жесткие, хищные черты, непробиваемая челюсть и этот наглый прищур темных глаз, который просто сканирует меня до костей.

«Ну и чего ты молчишь? Испепеляешь? Ладно. Алиса девочка целеустремленная, Алиса всё сделает сама».

Незаметно впиваюсь ногтями в ладони, унимая дрожащие руки. Натягиваю на губы полуулыбку, хлопаю ресницами и выдаю с небрежной хрипотцой:

— О, добрый вечер. Я Алиса… Гощу тут, так сказать. А… Вы?

Эти глаза… Они настолько невероятные, непроглядно-черные, затягивающие, что я готова стоять вот так вечно. Пока ноги не превратятся в ничто. Пусть за окном сменяются дни, пусть солнце садится и встает заново, пусть проносятся времена года и рушится к чертям этот мир — я буду стоять, не шелохнувшись, пока ты на меня так смотришь.

На его идеальном, жестком, лице пробивается едва заметная, скупая усмешка.

«Да. Улыбайся, мальчик. Я заставлю тебя улыбаться. Что смотришь? Нравится? Бери. Бери что хочешь, делай как хочешь, только не смей отводить взгляд…»

По кухне раскатывается его голос. Звук, который доводит меня до исступления. Настолько глубокий, вибрирующий, почти нечеловеческий, я не сразу улавливаю саму суть слов. Но я слушаю. Жадно, как больная, сжираю каждый рычащий звук.

— Ни хера себе у моего отца гости нарисовались, — выдает он с тяжелой хрипотцой. — Пока жены дома нет.

Делает микроскопическое движение головой, прищуривается, впиваясь в мое лицо еще прицельнее, еще глубже.

— Опа… А я тебя знаю.

«Нет, нет, нет… Ни хрена ты меня не знаешь. Но обещаю, скоро ты узнаешь меня так близко, что тебе сорвет крышу. Тебе очень понравится».

С колоссальным усилием воли загоняю дрожь глубоко под кожу и удерживаю ровный тон:

— Это вряд ли. Что-то не припоминаю.

Он медленно, с легким хрустом ведет шеей. Мощной, литой, самой невероятной шеей на свете.

«Господи… дашь поласкать? Дашь прижаться губами к этой пульсирующей вене?»

Склоняет голову набок. В черных глазах вспыхивает откровенно злая ирония.

— Да ладно? А у меня память отличная, — рокочет он, цинично кривя губы. — Это же ты в прошлом году приперлась со своими родителями к Лейле на день рождения. Пялилась на меня весь вечер так маниакально, что даже мне не по себе стало... Думал слюной подавишься за столом. А потом, видимо от жесткого недотраха, еще полгода названивала мне с левых номеров по ночам и томно дышала в трубку. Скажешь, не было?

«Было и прошло. Записывай это в свои прошлые победы, потому что теперь правила меняются. У тебя просто нет выбора, большой мальчик. Ты еще не осознал, насколько ты меня любишь. Но я обещаю… очень скоро ты всё поймешь».

Делаю скользящий шаг в его личное пространство. Сейчас…

— Ты путаешь, — говорю ровно. — Я не из тех, кто привык молча сопеть в трубку. Я предпочитаю стонать в голос. Так что ты там говорил про удобный ракурс на этой столешнице? Озвучь еще раз.

Смотрит. Снова невыносимо, давяще, тяжело смотрит.

«Ну чего ты тянешь? Давай же…»

Резко, словно ледяной ливень ударил посреди слепящего солнца, его жесткие губы разъезжаются в откровенно хищной улыбке.

— Ты берега не попутала? — выдает он. — Посмотри на меня внимательно. Я похож на отбитого дегенерата, который подбирает малолетних шлюх, готовых раздвинуть ноги по первому щелчку?

«Не похож. Конечно, ни хрена ты не похож. Забудь про них всех, мой хороший. Они просто пыль».

Чуть склоняю голову, позволяя легкой полуулыбке тронуть мои губы:

— Я не они. Тебе очень понравится.

Он делает шаг назад. Резко, без предупреждения лишая меня своего давящего тепла, своего животного магнетизма, своей гравитации.

«Нет, стой… Так нельзя делать! Вернись!»

— Я хер знает, что ты тут делаешь, — бьет его равнодушный тон. — Но отъебись от меня сразу, пока не отлетела. Сверни свою убогую презентацию и слейся с кухни.

«Держись. Только не падай ему в ноги сейчас. Не вздумай ломаться. Упадешь потом, к этим ногам, когда он сам тебя об этом попросит...»

Обходит меня — брезгливо, по широкой дуге, как обходят красивую, но отравленную дрянь на дороге. Его движения тяжелые, хищные, в них ни одного лишнего жеста.

«Ничего, мой хороший. Я тебе этот ледяной снобизм еще припомню. Обязательно припомню. В красках расскажу, как ты от меня шарахался, когда мы будем сидеть на нашей золотой свадьбе».

Чувствую, как к горлу подкатывает удушливый ком. Глаза уже щиплет от подступающей влаги. Нет. Только не это. Слезами такого мужчину не возьмешь — он по ним просто пройдется и не заметит. Заставляю себя развернуться и, всё так же демонстративно покачивая бедрами, выхожу из кухни.

Боже, как же невыносимо оставлять его там одного. Как больно отрываться от него... Но это не поражение.