Исключение из правил - Татьяна Берест

Она достает пакеты, ловко раздает их старшим, и те с шумом тащатся в дом. А она идет ко мне. С младшим на руках. Улыбается и смотрит как всегда — открыто. Под ребра.

«Моя женщина. С моим ребенком на руках...».

Подходит вплотную, окутывая своим теплом. Встает на мыски, прижимается ко мне, обхватываю её за талию, зарываюсь лицом в волосы. Глубоко вдыхаю её запах.

Дети иногда спрашивают, когда я влюбился в маму. Ждут красивую историю с точной датой. А я не знаю, что им ответить. Потому что каждый раз я думаю: «Вот сейчас. Сильнее уже просто некуда». А наступает завтра — и накрывает еще жестче. Через каждую проблему, через каждую нашу радость, через всю эту сумасшедшую жизнь.

Нет никакого «того самого дня». Продолжаю в нее влюбляться каждый божий день.

Её мягкие губы скользят по моим.

Заглядывает мне в глаза с легкой усмешкой.

— Выжили? — спрашивает тихо. — Я хотела подъехать, но у детей финал сезона... Да еще одна звезда серьёжки в раздевалке потеряла. Мы всей группой на коленях ползали, искали. А она их, оказывается, дома на тумбочке оставила.

Провожу ладонью по её тонкой спине.

— Конечно, выжили, — говорю ровно. — Вообще никаких проблем.

Идем к дому.

Открываем дверь. С кухни доносится такой грохот, будто там сносят стену. Мелкий, едва почуяв движ, срывается с места и летит к остальным. Параллельно лают собаки, дурниной орет кот, требуя жрать, и над всем этим хаосом пробивается отчаянный крик Ромы.

Прикрываю глаза. Тяжело, со свистом выдыхаю.

— Пошли хоть на диване минуту посидим… — роняю я.

Алиса резко перехватывает мою руку. Крепко сжимает пальцы.

— Не-а, — шепчет она. — Давай спрячемся. Если мы сейчас туда зайдем — всё, нас сожрут без соли. Валим, пока не засекли.

Валимся на диван. Сразу запускаю ладони ей под кофту — гладкая, горячая кожа под пальцами. Трусь своим лбом о её.

— Беру свои слова назад, — тяну глухо. — Походу, меня в этой поликлинике всё-таки жестко контузило. Выручай.

Она тихо смеется. Её губы — мягкие, сладкие — скользят по моим щекам, целуют скулы, а потом уверенно и жарко сминают мои губы.

Блядь. Сдохнуть можно от того, как это охуенно.

Она отрывается, обдавая меня горячим дыханием, и жарко шепчет:

— Вай, какой пэрсик сладкий мне достался, да...

Смеюсь в её нежные губы.

— Алис, — выдыхаю, перехватываю её покрепче. — Ты меня в койку еще сто лет назад затащила. Можешь больше не тратить на меня свои лучшие слова...

Она сладко выдыхает, притирается ко мне еще плотнее.

— А я ж чисто от души! — мурлычет она. — Я женщина честная.

— Да, честная, — хрипло выдыхаю я ей в губы. — Нежная. Веселая… Бесконечно моя.

Сжимаю её крепче, накрывает так, что дышать становится больно. Невыносимая мысль — что всего этого могло бы и не быть. Что мы могли бы разминуться. Что вся эта моя жизнь, от которой иногда трещит голова и закладывает уши, могла достаться кому-то другому. Или вообще никогда не случиться. Пиздец. Даже на секунду представлять не хочу — сдохну сразу.

С кухни снова раздается грохот. На этот раз такой основательный, с характерным звоном посуды и отчаянным, просто инфернальным воплем кота.

Открываю глаза.

— Надеюсь, они не разнесли там окно, — тяну я с усмешкой.

Алиса вздыхает. Прислушивается к тишине на кухне.

— Замолкли, — констатирует она философски. — Значит, точно разбили. Причем что-то важное.

«Женская логика. Железобетонная».

— Потом уберу, — выдыхаю я, снова притягиваю её к себе. — Невозможно же…

Глажу большим пальцем её скулу, медленно веду по линии подбородка, очерчиваю мягкие губы. Чувствую, как внутри всё закипает. Скорее бы уже ночь. Положить её под себя, запереть дверь и выжечь из головы всё, кроме её стонов и моего имени на её губах.

Тянусь, чтобы снова смять её губы, как мне на спину обрушивается что-то тяжелое. И угловатое. Ощущение такое, будто сбросили мешок с цементом, из которого торчат колени.

— Спрятались?! — радостно орет Рома мне в ухо.

«Хотелось бы, сын. Очень хотелось бы».

Сбоку уже пыхтит и карабкается Амин, подсаживая мелкого, который немедленно вцепляется мне в волосы. Алиса начинает смеяться. Громко, заразительно так.

Господи, как я обожаю этот звук. Этот ее открытый, счастливый смех — самое охуенное, что звучит в этом доме.

Позади раздается бодрый голос Евы:

— Аринка, целься в центр кучи! Прыгаем на них!

«Дочь, твою ж мать, ты-то куда?!»

Меня припечатывает к дивану еще двумя телами. Становится совсем тяжко. Воздух из легких выбивает. Лежу под барахтающейся горой, пытаюсь не задохнуться.

Алиса ловко выскальзывает из-под основного удара, сдвигается вбок и подпирает голову рукой. Смотрит на меня.

— Ну как ты там? Не раздавили, Фарид? — спрашивает она с нежной улыбкой.

С трудом высвобождаю руку из-под детских ног и крепко обхватываю её пальцы.

— Вообще нет, — хриплю я. — Главное, что ты рядом. А груза на спине… даже как-то маловато будет. С тобой — я хоть сколько вывезу.