По ту сторону бесконечности - Джоан Ф. Смит

экстренный вызов и не один несовершеннолетний пациент. Если бы я смог зашить ее руку раньше, я бы это сделал. – Он повернулся к Десембер. – Обычно наложение швов занимает несколько минут. У тебя неровный порез. Ты знаешь, когда тебе в последний раз делали прививку от столбняка?

Эван побледнел:

– В прошлом году.

Он еще что-то проворчал и повернулся ко мне:

– Хочешь выйти?

Я посмотрел на экран телефона. Как так вышло, что уже почти одиннадцать?

– Конечно. Закажу машину.

– Нет уж. – Десембер замахала рукой. – Мы все едем в одно и то же место. Встретимся в коридоре, когда мы с Симом закончим.

Интерн – Сим? – улыбнулся:

– Она запомнила мое имя. Ну что за милота!

Сим подкатил тележку с инструментами к койке и вынул иглу из пластиковой упаковки. Я воспринял это как сигнал проскользнуть вслед за Эваном между шторами.

– О, подождите! Моя футболка. – Я сдернул полиэтиленовый пакет с крючка.

– Эй!

Я полуобернулся, на моем лице застыл вопрос.

– Она же вся в крови. – Десембер нахмурилась.

– Мой папа – маг прачечной. Он может вывести все что угодно.

– Но… – Она покачала головой. – Она же испорчена.

– Ничего подобного. – Я улыбнулся ей. – Это моя любимая футболка.

А потом я оставил интерна и фальшивого телохранителя заниматься швами.

Глава семнадцатая

Десембер

Первый год жизни с моим дядей был обезображен болью. Мы с Эваном кружили друг вокруг друга на пятачке льда, парили над скользкой поверхностью. Я предвидела, что останусь с ним навсегда, и опиралась на эту уверенность, но я не могла не заметить, как сильно изменилась его жизнь. Остались в прошлом тусовки в бостонских барах до поздней ночи и поездки с приятелями на выездные выступления футбольных команд. Эван фактически стал моим родителем, и я не знала, как он к этому относится, – до того дня, когда я уронила свадебную вазу Кэм. Практически единственная ценная вещь, которая у нас была, разбилась вдребезги, узор вазы разлетелся на кусочки у моих ног.

Я разрыдалась. Это были не обычные мои слезы. Я вообще не так уж часто плакала, а тут волна рыданий предшествовала потоку истерического лепета и высвободила все переживания и страхи. Я называла себя обузой, и несложно было догадаться, что причина далеко не в разбитой вазе.

Когда я могла уже только икать, Эван крепко взял меня за руки:

– Посмотри, посмотри на меня!

Я подняла голову:

– Что?

– Какой восьмилетний ребенок может сказать, что он обуза? Ты не обуза.

– Но я так себя чувствую.

То, что Эван сказал после, меня покорило.

– Если ты не чувствуешь, что я с тобой по собственной воле, значит, мне нужно прилагать больше усилий. Потому что я выбрал быть с тобой, Десембер. И если ты в этом сомневаешься, я должен постараться. – Вдруг его глаза загорелись. – Mimosa pudica.

Я нахмурилась:

– Что?

– Растение такое, мимоза стыдливая. Бывает разных цветов, но мне больше всего нравится розово-пурпурная, та, что растет в Южной и Центральной Америке. Вообще, ее можно встретить в обоих полушариях. Она немного напоминает папоротник с цветами-шариками. – Он сложил ладони так, что получился полукруг. – И реагирует на опасность. Стоит к ней прикоснуться – и она свернется, чтобы через несколько минут снова раскрыться. – Эван показал пальцами, как она это делает.

Я пролистала флипбук[11] всевидения и нашла «страницу», где ученый-ботаник проводил эксперимент: бросал какое-то растение на пол снова и снова.

– Эта мимоза может чему-то научиться?

Эван постучал себя по лбу и ухмыльнулся:

– А быстро ты. Да, ее называют «умным растением», «скромным цветочком», «чувствительным растением», «застенчивым цветком», и – бинго – она ничего не забывает. Хотя, конечно, у нее нет мозга.

Я откинулась на спинку кресла, смотря в голове фильм

(биолог-животновод Моника Гальяно поняла, что Mimosa pudica может воспринимать сенсорную информацию без мозга).

– Это похоже на то, как другое растение, резуха, слышит без ушей. Стоит проиграть ему запись, на которой гусеницы обгрызают листья, оно начинает выделять горчичное масло, которое в больших количествах ядовито. – Эван пригладил мне волосы ладонью. – Именно такие вещи и привлекли меня в растениях, Десембер. Их стойкость. Их способность учиться, хотя мы не можем понять, как они это делают. Их умение узнавать разное. – Он понизил голос. – Они совсем как ты.

Весь тот год после исчезновения мамы я чувствовала себя обузой. Я не была одной из тех стыдливых мимоз или резух, поражающих исследователей своей мудростью. Я была пиявкой. Морской уточкой, прилипшей к кораблю.

– Я тебя услышала, – сказала я. И это было правдой. Я и раньше слышала, что он говорит, но в этот раз его слова звучали громче. Все иначе, когда ты что-то проживаешь, а не просто наблюдаешь со стороны.

Эван грустно улыбнулся:

– Послушай, малышка. Ты – лучшее, что есть в моей жизни. Мы, конечно, семья, но еще мы выбрали быть вместе. Я выбрал быть с тобой. Когда ты об этом позабудешь, только попроси – и я напомню. Я тоже могу тебя попросить. Пусть это будет нашей фишкой.

Я улыбнулась в ответ:

– Скромный цветочек тоже наша фишка?

– Это ты мне скажи, скромный цветочек.

* * *

На следующее утро после больницы боль как-то одновременно и притупилась, и стала сильнее. Порез болел меньше, но теперь болели мышцы и кожа. Но боль не имела значения. Она не заглушала того небольшого изменения, которое я увидела в Нике.

Его лицо превратилось из лица спасателя в лицо того, кто сам нуждается в спасении. Это как сменить фильтр в фоторедакторе или постирать плотную ткань столько раз, чтобы волокна наконец размякли. Он понял, что я не какая-то упрямая хранительница тайн.

Я стала для него человеком.

Возможно, интересным.

И сейчас, сидя в нашей маленькой кухне, стараясь не сильно сгибать локоть и поедая хлопья с корицей (Эван оставил их рядом с запасными пластырями и мазью для швов), я пыталась пробраться к памяти Ника и узнать, как пройдет его день. Но все картинки были блеклыми.

Чем бы он ни занимался, это касалось моей матери. Даже после того как он провел весь вчерашний вечер со мной, почти незнакомым человеком, он рано встал и сразу приступил к делу.

Едва я предвидела, как залитую кровью оранжевую футболку заталкивают в пакет, я забыла о ней. Кому вообще может понадобиться ее отстирывать? А стоя в очереди за мороженым, я отвлеклась на закулисные игры политиков в Вашингтоне, на три передозировки рецептурных таблеток в Дубае, на крики футбольного тренера в раздевалке в Йоханнесбурге. Этого достаточно, чтобы вывести из себя кого угодно. Достаточно, чтобы пропустить нужный поворот на дороге всевидения.

Мое главное горе запихнули в белый больничный пакет – и его унес с собой мальчик, в которого я вскоре влюблюсь.

* * *

Через неделю после инцидента с гвоздем я стояла под палящим августовским солнцем. В августе наступает особая жара – удушливая, липкая, влажная. Пот просачивался из-под слоя мази на моих швах, стекал по руке, вливался в потное болотце на спине. Если бы я не шевелилась, то непременно бы расплавилась и растеклась лужицей прямо посреди общественного сада.

Дядя посмотрел на меня, прищурившись:

– Ты уверена, что тебе можно этим заниматься?

Да, я взмокну как мышь, но все будет в порядке. К тому же у меня будет компания.

– Да. Пятна от пота у меня под мышками можно увидеть из космоса, но все круто.

Он посмотрел на меня:

– Не хотел говорить тебе об этом, детка, но их видно и за пределами нашей Вселенной.

Я показала ему язык.

– Запомни. Правильное содержание влаги – это ключ…

Я нетерпеливо кивнула:

– Ты любишь, чтобы было пять или шесть. Я знаю.

– Будешь отмечать четверки?

Я уже шла прочь от него.

– Да знаю я.

– И не забывай пить воду.

Я указала на бутылку у помидорных кустов. Кубики льда внутри уже растаяли.

– Понял, умолкаю.

Я припустила к центру жилого комплекса, готовая взяться за работу: мне нужно было проверить датчики влажности на компостных контейнерах. Воздух был словно огненная стена. Щеки пульсировали от жара, на нос я нанесла солнцезащитный крем, густой, с мерзким запахом синтетического кокоса. В тени указателя на въезде в «Солнечные Акры» я остановилась и сделала вид, что увлеченно копаюсь в телефоне. Я же так постоянно делаю, ага.

– О, это ты. Привет. – На Нике были купальные шорты – они сидели низко на бедрах, с них еще капала вода из бассейна. Дополняли образ мокрая бейсболка и промокшая от пота майка – он был