Сын бандита. Ломая запреты - Лина Мак

— Пусти, Чернобор, — шиплю на этого идиота. — Я бы уже успела спрятаться.

— От кого, Снежинка, — Давид бросает на меня быстрый взгляд и улыбается. — От мамы нет смысла прятаться. Лучше сразу, и в лоб.

— Что в лоб? Ты о чём? — не сразу соображаю, о чём говорит Чернобор.

— Мамочки, это она! — слышу восторженный возглас, только уже совсем близко.

Отрываю взгляд от Давида и немного тушуюсь. На меня смотрит невероятно красивая женщина. Взрослая, ухоженная, дорогая женщина. Если бы я её встретила где-то на приёме или в ресторане, подумала бы, что ее статус не меньше первой леди.

— Ну здравствуй, прекрасное создание, — добавляет она и даже не идёт, нет, она горделиво обходит Давида, не сводя с меня серо-голубых глаз, и, протянув руки, вытаскивает из захвата. Боже, куда я попала? Спасите! Бросаю умоляющий взгляд на Чернобора, а он продолжает улыбаться.

«А улыбка у него совсем как у мамы», — мелькает неожиданная мысль.

— Не смотри на него, — нежно произносит мама Давида. — Если он тебя обижал, я ему надеру задницу.

— Кхм, — вырывается у меня.

— Мамуль, ну пожалуйста, — хохочет Давид, а я не знаю, что мне делать.

Спрятаться. Сбежать. Сказать, что это всё ошибка, и нас не так поняли.

Но что поняли? Ты сама понимаешь что-то, Лия?

— Я слышу непередаваемый запах, — стонет мама Давида и прикрывает глаза, как только мы садимся на диван. — И если у мамы сейчас не будет тарелочки этого божественного блюда, я буду зла и позвоню папе.

— Вы не так всё поняли, — пищу я, стараясь аккуратно вытащить руку у мамы Давида.

— Конечно, не так, моя дорогая, — кивает в ответ женщина и снова нежно смотрит на меня.

Неужели такие дамы умеют быть нежными? Или это только моя мать так и не научилась проявлять эту самую нежность.

— Лия, это моя мама, Ника Михайловна Чернобор. Прекрасная женщина, даровавшая жизнь мне и моей вредной сестре, — Давид подходит к нам и отдаёт маме свою тарелку с жареной картошкой. — Прости, мамуль, я готовил на двоих.

А мне так стыдно становится, что щёки моментально обжигает огнём. Хочется просто провалиться. Осознание своего внешнего вида, того, что я в квартире парня, который меня… А что делает Давид?

— Ой, всё, иди, льстец, — машет на Давида Ника Михайловна. — Налей мне кефира тогда.

Давид отходит, подмигивая мне, а мне прибить его хочется.

— Так бы и прибила, — произносит Ника Михайловна, будто читая мои мысли. — Если бы не любила больше жизни. А имя у тебя красивое. И самое интересное, что в нашей большой семье есть уже одна Лия. Только рыженькая, — она весело смеётся и совершенно по-королевски накалывает на вилку несколько кусочков картофеля, после чего с аппетитом съедает.

Вот в кого Давид так красиво ест!

— Все хрустяшки съел, проказник, — снова улыбается Ника Михайловна, — но и так очень вкусно. Его мой муж учил жарить нам картофель. Это наша маленькая традиция.

В груди снова что-то надламывается! Так не бывает! Не может мне встретиться семья, в которой есть похожие традиции!

Смотрю во все глаза на Нику Михайловну и подмечаю её платиновую белизну волос. Ровная спина, красивая поза. Всё, что так просто не убрать из жизни. Она привыкла быть такой. Но её манера общения и улыбка выбивают всю уверенность в её стервозности из-под ног.

— Вы простите, что так получилось, — говорю тихо, так как слышу, что голос не слушается. — Я сейчас соберусь и уйду.

— Куда? — она бросает на меня уже серьёзный взгляд, хотя губы ещё улыбаются.

— В общежитие, — отвечаю я сглатывая.

— Тихо, — она поднимает палец вверх и кивает в сторону коридора, что ведёт к комнате. — Слушай.

Голос Давида тихий, но напряжённый, и от этого по телу снова бежит озноб, как и во сне. Мне хочется бежать, но только от кого и куда — понятия не имею.

— И что? Нашли, кто сделал? Что сказала Галина Ивановна? И как же наш комендант оказалась не в курсе? — и с каждым вопросом голос Давида будто остывал на градус. — Где Ксюха? Отлично, вот и смотри за ней. Я сам разберусь!

И когда Давид заканчивает разговор, опуская мобильный, крепко зажатый в руке, я понимаю, что уже стою у него за спиной.

— Нехорошо подслушивать, Снежинка, — Давид бросает взгляд через плечо, но не оборачивается.

— Что случилось в общежитии? — спрашиваю я нервно.

— Всё, что я и предполагал, — ответил ровно Давид и пошёл в комнату.

— Чернобор, остановись и объясни мне всё! — шиплю на него, следую по пятам. — Я вчера ничего не спрашивала, но ты снова всё делаешь по-своему.

Давид достаёт из шкафа футболку и надевает молча. Подходит ко мне слишком близко. Его запах снова попадает в лёгкие, окутывая и успокаивая.

Мы смотрим друг на друга и молчим. Я боюсь спросить, зачем он это делает и что захочет в ответ. Хотя он сам же сказал, что станет для меня кошмаром!

— Шмыгин с дружками влезли в вашу с Ксюхой комнату и разнесли её. И как думаешь, зачем они приходили? — он склоняет голову, а я содрогаюсь.

— Он же… нельзя… и это не нормально, — говорю какой-то бред, потому что мысли снова начинают метаться.

А память подкидывает сюжеты из прошлого, когда один урод тоже пробрался в мою комнату. И как я убегала от него, выпрыгнув из собственного окна. И что он говорил и что обещал сделать со мной.

— Предлагаю погостить у нас, — громкий голос Ники Михайловны из гостиной доносится к нам.

— Она всегда всё слышит? — тихо спрашиваю, на что получаю только кивок. — Я не могу к тебе поехать, Давид. Это неправильно. Да и мы друг другу никто.

— Ну как же, Снежинка, — усмехается Давид и разворачивает нас к зеркалу, что стоит в его комнате. — Ты моя заноза, а я твой кошмар.

Он стоит за спиной, высокий, широкоплечий, взгляд серьёзный напряжённый, держит руки на моих плечах, а я перед ним, в его же одежде и совершенно бледная.

— Я не хочу больше кошмаров, — шепчу я, смотря ему в глаза через зеркало.

— Ну так быстро это не проходит, Снежинка, — холодная улыбка касается губ Давида, а я хочу рыдать от безысходности и… зависти.

Да, я завидую Давиду. Его близким, родным, друзьям. А я одна!

Глава 23

— И долго будешь думать, с чего начать? — спрашивает отец, смотря на меня своим коронным, дерзким и одновременно расслабленным взглядом.

А я не знаю, с чего начать. Мыслей столько, что хочется убивать. Я