Сердце и порох - Э. Б. Голден

Бреган уставился на нее. Если бы погиб губернатор, то ставские солдаты – да все с материка Ворстава – наверняка бы сдались.

– Сработало, – выдохнула Шури.

Бреган прищурился, чтобы лучше видеть ее сквозь дым.

Сорок лет.

Четыре десятилетия прошло с тех пор, как Ворставская империя завоевала острова Икет, ранее принадлежавшие пиратам. Прадедушка Брегана лишился головы в Первом Восстании. Во Втором – казнили его дядю. Затем за оружие взялся его па. Четыре поколения борьбы стоили Брегану кузена, матери, четырех лет без отца, целой жизни без Фирин. Хаос полевого госпиталя давил на него, удушал. Он стиснул в руках дуло ружья.

Сегодня всему этому должен был прийти конец, так или иначе, но его отец мог стать свободным, лишь выйдя за ворота тюрьмы.

– Надо найти остальных, – сказал он. – Пора…

Сидд взвыл от боли. Глаза Шури вспыхнули.

– Шури…

Она сорвалась с места и рухнула на колени рядом с раненым. Они присоединились к реформистам вместе – ближе, чем семья, ближе, чем любовники. Так же, как «Игроки», стали семьей для него: связанные вместе кровью, болью и одиночеством. Увидев состояние раны Сидда, Шури издала такой знакомый Брегану крик. Душераздирающий, оглушительный звук, с которым часть твоего сердца отрывается навсегда. Гармонично слившись с общей симфонией потерь, звучавшей в клинике, он ударил Брегана прямо в дыру в его собственном сердце, оставленную Фирин.

Бреган встряхнулся. Нельзя было терять время. Нужно было освобождать заключенных – даже без Шури и Сидда. Закинув ружье на плечо, он направился к двери.

Его отец обязан был быть жив.

Он отказывался терять еще хоть кого-то из-за этого проклятого святыми режима.

Сцена одиннадцатая

Фирин

Сейчас

Хаос восстания был оглушительным. Всю дорогу до порта мои кости вздрагивали от раздающихся поблизости выстрелов. Кожу продирало холодом от криков. От залпов пушек вдалеке тряслась мостовая. Легким не хватало воздуха, но я продолжала бежать. Если корабль уйдет без меня, я навсегда застряну на этом острове, бегая по кругу в попытке не попасться ставам.

Пустое небо, подернутое пеленой дыма, взирало, как я петляю сквозь толпу перепуганных горожан, вынужденно сворачивая на обходные пути, пока наконец на языке не проступила соль океана. Завернув за угол, я чуть не врезалась в мать с орущим ребенком на плечах. За ней начиналась плотная стена людей. Целый поток отчаявшихся волнами перекатывался к порту.

Если бы я не ушла аж до самой площади Совеста, если бы я не пошла посмотреть на «Игроков», я бы уже была в порту и прошмыгнула бы на корабль под завесой этого безумия. Если бы я только не пошла туда, я бы не увидела…

Встряхнула головой. Нельзя было думать о том, кого я только что бросила позади.

Корабль был единственным, что еще имело какое-то значение.

Оттолкнув с дороги старика со стеклянными глазами, я попыталась протиснуться мимо всхлипывающей матери, но толку не было никакого. Так мне до порта было не добраться. Отступив назад, я поправила было сумку на плече, только чтобы осознать, что ремень лопнул. Все мои пожитки проглотила толпа. Матерясь, я нашла ближайшую пожарную лестницу и подтянулась. Оставляя за собой следы в слое пепла, я взобралась на крышу.

Сверху было прекрасно видно воду. Восход подкрашивал горизонт цветом свежего кровоподтека, заливая серыми отблесками боевые корабли, набившиеся в туманный залив. От зданий и кораблей, в которые целились пушки, поднимались облака дыма.

Луисонн прогибался под собственным весом. Разоренный, сгоревший, разбитый. Молясь гвинским святым и киррским богам – кому угодно, кто услышит, – я присмотрелась к пристани. Без толку.

Корабль ушел.

У меня вырвался крик, рваный звук, который даже я сама не расслышала на фоне яростной, ужасающей скорби города. Годы подготовки, и я все потеряла за один вечер.

Внезапная животная потребность бежать ударила о стенки черепа, поднимая меня на ноги и прогоняя прочь от порта. Сначала я спотыкалась, потом перешла на трусцу, а затем неслась от здания к зданию не останавливаясь, пока не кончился воздух.

И только потом вспомнила, что мне некуда идти.

Прислонившись к чьей-то кирпичной трубе, я попыталась взять себя в руки, но меня накрыло беспощадной реальностью. Ни одна комната, ни один переулок или угол Луисонна не был безопасным. В них было не скрыться от ставов – уж точно не мне. На секунду сердце заныло, желая вернуться в старую отцовскую квартиру. Я зарычала.

Даже в той жизни я никогда не была в настоящей безопасности. А потом ночь разорвало смехом.

Это был чересчур радостный звук, слишком искренний для этого кошмара. Тяжело и хрипло дыша, я глянула вниз через край крыши. Улица подо мной была полна народа, но никто не толкался и не кричал. Вместо этого они радостно смеялись, обступив костер, выплевывающий искры в и так затянутое дымом небо.

Они сжигали гору браслетов.

Мужчина из рабочих торжествующе взревел. Люди стекались с соседних улиц, спотыкаясь и хохоча. Вдали, на Регентском холме, центральный штаб ставов пылал жадным пламенем.

Я пошатнулась. Реформисты победили.

Радостные вопли с севера схлестывались с ужасом людей, пытающихся убежать с юга. Новости еще не дошли до всех, не впитались в фундамент города, но они просачивались в рассвет и должны были достигнуть всех с лучами солнца.

«Луисонн, в котором мы будем свободны» – так говорил Бреган.

Это всегда казалось мне детской мечтой. Чем-то наивным, недостижимым.

Внизу, на площади, седая пожилая женщина со стиснутыми зубами сняла с себя браслет рабочего класса и трясущимися руками швырнула его в огонь вместе с документами. Я достала из кармана украденные документы ткачихи и посмотрела на воду, на горизонт за ней.

Всю жизнь я танцевала от тени к тени, от лица к лицу, пытаясь сбежать от преступлений отца и удавки ставов. Я так мечтала о новой жизни за морем, о жизни, в которой мне не придется пользоваться своей иллюзией, в которой я смогу похоронить все те жуткие вещи, что мне пришлось сотворить, того человека, в которого я превратилась. Наконец начать жить. Но если реформисты победили, если ставскому режиму и правда пришел конец…

Дальше думать стало так больно, что показалось, я сама сейчас тресну пополам.

– К Закоулкам потащили! – На площадь ворвалась стайка детей, верещащих со всей силы. – Ставов вешают! – Ребятня смела празднующих рабочих за собой, словно пойманных в сети рыб, и все двинулись в одном направлении.

Я шла за ними по крышам, пока мы не добрались