Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

рабочей тени нет вязи на запястье — или есть, но тень ее не показывает. Я поднесла руку к огню и посмотрела: вязь сидела ровно, темная, без трещин. Под ней гудело, как маленькая печь, и я впервые подумала, что эта печь когда-нибудь будет гореть не для Глеба.

Я дописала в реестре последнюю строку, запечатала его своей печатью травницы и убрала в сундук, под ножи и мази. Завтра этот реестр ляжет на стол Никиты. Завтра же Степка получит свой сбор. А послезавтра — ворота, северный холод, три печати совета и мое имя, написанное мной.

Дверь в траворезную скрипнула не сразу. Сначала я услышала, как кто-то тяжело переступил с ноги на ногу на крыльце, и снег под подошвой хрустнул так, будто человек этот давно стоял и думал, войти или нет. Потом ручка пошла вниз, и я поняла, что замок я не заперла — руки были в травяной горечи, я как раз перебирала корень окопника и думала о Степке.

На пороге стоял Глеб. Без плаща, в расстегнутой рубашке, в которой он обычно спал, когда оставался у меня после ссор с советом. Волосы мокрые от снега, у виска прилипли, и я впервые за шесть лет увидела на нем седину — тонкую, как волосинка, над левым ухом.

Я не встала. Корень окопника лежал у меня на колене, нож — на столе, руки пахли землей и медом.

— Забыл рубашку, — сказала я.

Он не двинулся с порога. Смотрел на мои руки, на нож, на окопник, и я видела, как у него дернулась челюсть — старый Глебов жест, когда он хочет сказать что-то тяжелое, а слов не подобрать.

— Лада.

— Я слышала про записку Брона. — Я переложила корень в глиняную миску и взялась за следующий. — Степка у Дарины, и совет его не получит. Не через Люта и не через сапоги.

— Я не про записку.

Тогда я подняла глаза. Он сделал шаг внутрь, и я увидела, что под рубашкой у него нет ничего — то есть была та самая чистая рубашка, которую я достала из сундука и положила на край стола час назад. Он надел мою рубашку. Ту самую, которую я отложила ему как ненужную вещь.

— Надень свою, — сказала я. — Или забери эту, но не носи в моем доме как знамя.

Он остановился у стола. Между нами оставалось два шага и табурет, на котором он сидел утром, когда подписывал долговое обязательство. Я помнила, как на этом табурете скрипнуло дерево под его весом, и как перо легло ему в пальцы, и как наши руки столкнулись над листом, и я тогда отдернула свою быстрее, чем следовало.

— Я пришел не за рубашкой, — сказал он. Голос у него был тот самый, ночной, который я слышала через стену, когда он возвращался от совета злой и уставший, и я варила ему мяту, и мы не разговаривали, и он засыпал у меня на плече. — Я пришел за письмом к Марьяне. Ты сказала — утром, через поверенного.

— Утром, — подтвердила я. — Через Никиту Роя. Не через тебя.

— Я знаю.

Он стоял, и я видела, как у него на скулах ходит желвак. Рубашка, которую он надел, была ему чуть узка в плечах — он за эти годы раздался, и я поймала себя на том, что смотрю на его плечи и думаю: «Моя работа. Моя ошибка. Моя мерка». Я отвела глаза.

— Тогда иди, — сказала я. — Я занята.

— Ты занята корнем, который варится для чужого мальчика, — тихо сказал он. — И письмом, которое ты пишешь не мне. И реестром, в котором шесть лет моей матери.

Я замерла. Нож в моей руке дрогнул, и я порезала палец у костяшки — неглубоко, но кровь сразу пошла алая, на белый корень, и я увидела, как капля упала на столешницу.

— Мать, — сказала я, и голос у меня сел. — Ты знаешь.

— Я перечитал хозяйственные книги, пока тебя не было в доме. Марта их не прятала. — Он сделал еще шаг, и теперь между нами оставался только табурет. — Я знаю про три ночи у постели матери. Я знаю про роды советниц. Я знаю, что тебе не платили серебром за лечение моей крови.

Я прижала порезанный палец к фартуку. Кровь остановилась быстро — я знала, как себя перевязывать, и руки у меня не дрожали. Но внутри что-то дрогнуло, и я это почувствовала, и злость поднялась такая, что я сама испугалась.

— Уходи, — сказала я. — Сейчас.

— Лада.

— Уходи, Глеб.

Он не ушел. Он положил обе ладони на мою спинку табурета, и я увидела, как у него побелели костяшки. От него пахло мятой — мой отвар, моя мята, — и это было хуже всего.

— Я не пришел просить прощения, — сказал он, и голос у него сорвался на полуслове. — Я пришел сказать, что долг — настоящий. Три тысячи серебром. Я подпишу сегодня, лично, не через казну. Через Никиту. Если ты пустишь меня к столу.

Я подняла голову. Он стоял надо мной, и я впервые за шесть лет смотрела на него снизу вверх не как жена, а как человек, у которого в руках нож, на столе чужой ребенок, а в сундуке — долговая книга.

— Сядь, — сказала я. — На тот табурет.

Он сел. Я положила перед ним чистый лист, перо и чернила. Рядом, не глядя на него, достала из сундука запечатанный реестр и сдвинула на край стола.

— Сначала долг, — сказала я. — Потом — Марьяна. Утром.

Он взял перо. Наши пальцы не столкнулись — я успела убрать руку. Но когда он наклонился над листом, я увидела, что у него на виске, у той самой седой волосинки, бьется жилка, и я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица.

Я принялась перебирать корень. Он писал. Свеча оплывала, и я знала, что до утра мы оба не уснем, и что эта ночь будет длиннее, чем все шесть лет вместе взятые, и что к рассвету у меня на столе будет подпись, а на запястье — все та же вязь, только теперь я буду знать, что под ней горит не его печь.

Он писал долго. Я слышала, как скрипит перо по плотной бумаге, как он ровно дышит, как капает на пол стеарин — тонко, с тем особенным звуком, который бывает только в старых домах поздней осенью. Корень окопника я перебрала дважды. Потом отложила нож и стала смотреть в окно, за которым валил снег и было