Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Заявление в вольный реестр. Подтверждение лицензии. Мне нужна твоя подпись, личная, не совета. Иначе после полудня я буду служанкой, у которой украли сундук.

Он молчал. Я молчала. Слышно было, как за занавеской Степко повернулся на боку, прошептал что-то во сне и стих.

— Глеб, — сказала я, и голос у меня сел на полтона ниже, чем я хотела. — Если ты откажешь, я пойду к вольному реестру одна. По уставу вольницы, как свободная травница. У меня есть три подписи. Не хватает двух. Твоя и любого старейшины, который устал молчать. Если ты не дашь свою, я возьму твою сама. У меня есть твое перо. Я шесть лет писала за тебя хозяйственные книги. Устав это разрешает жене, но не бывшей жене. А я уже не жена.

Он смотрел на мою руку, на которой вязь под рукавом натянулась, запульсировала. Я видела, как он это заметил. Видела, как желвак прошел по его челюсти.

— Дай мне лист, — сказал он наконец.

Я вытащила заявление из-под книги, развернула к нему, прижала углы чернильницей и ступкой. Подала перо. Наши пальцы столкнулись на костяной рукоятке, и я отдернула руку, как от ожога. Его запах на миг стал моим, я почувствовала его кожей, не носом. Под вязью стало так горячо, что я стиснула зубы.

Он подписал медленно, выводя каждую букву левой рукой, с нажимом, как всегда. Подпись вышла ровная, без росчерка. Не альфа, не муж. Человек, который задолжал.

— Кто второй? — спросил он, не поднимая глаз.

— Марьяна. — Я сказала это и сама испугалась. Марьяна, хранительница очага, которая шесть лет молчала о подделке. Которая не пустили дальше сеней. Которая сейчас сидит где-то на лавке в сенях и не уходит, потому что ждет, что ее позовут.

— Она не подпишет, — глухо сказал Глеб. — Она боится Брона. Она всегда его боялась.

— Тогда я пойду к ней сама. Через сени, мимо стражи. По уставу вольницы, как свободная травница. Если меня не пустят, буду стоять, пока не пустят. У меня есть четыре часа.

Он встал, и табурет скрипнул по полу. Подошел ко мне, не вплотную, на полшага. Я подняла голову. Он смотрел мне в глаза, и в этом взгляде впервые не было приказа, не было права, не было «моя жена». Была усталость, и злость, и что-то еще, чему я не хотела давать имени.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — К Марьяне. И на совет. Сегодня я тебя одну к ним не пущу.

— Ты пойдешь против совета? — Я не поверила своим ушам.

— Я пойду против тех, кто подделал мою метку. — Он сказал это тихо, без рыка, и от этого стало страшнее. — Я узнал вчера ночью. От человека, которому больше нечего терять. И если ты сейчас спросишь, от кого, я не отвечу. Не потому что не доверяю тебе. Потому что пока не имею права.

Я слышала, как за окном проснулась птица, как заскрипела соседская калитка, как где-то далеко, у северных ворот, ударил сторожевой колокол, отсчитывая первый час до полудня. У меня в кармане лежали три монеты, отложенные на ледник. На столе лежало заявление с его подписью. Под вязью на запястье пульсировало ровное, жаркое, мое.

— Тогда идем, — сказала я. — Только не впереди. Мне не нужна тень альфы над моей дверью. Мне нужна спина сбоку, чтобы смотреть на тебя, а не на совет.

Он кивнул. Я взяла заявление, свернула вчетверо, сунула за пазуху. Подняла фартук, проверила, на месте ли нож для корней. Пошла к двери.

— Лада, — сказал он мне в спину. Я остановилась, не обернулась.

— Спасибо, — сказал он. И в этом слове было столько, что я не смогла сразу ответить. Я кивнула затылком, вышла на крыльцо первой и пошла по тропинке к сеням, где на лавке ждала Марьяна, шесть лет молчавшая о подделке метки.

Моросил мелкий дождь, тот, что не столько мочит, сколько облизывает лицо и шею. Я спустилась с крыльца первой, по щиколотку в жидкой грязи, нож для корней привычно оттягивал пояс. За мной, на полшага сбоку, как я и просила, пошел Глеб. Его сапоги ступали тяжелее, и я слышала, как он держит дыхание, будто считает шаги до чужих сеней.

У сеней на лавке, под навесом, где капало с облезлой беличьей шкурки, действительно сидела Марьяна. Маленькая, выцветшая, в сером платке, она не подняла головы, когда мы подошли. В руках у нее была та же печать очага, что и в день нашей свадьбы, — медная, с облезлой позолотой, слишком тяжелая для ее пальцев. Рядом, на лавке, лежал ворох засаленных свитков и глиняная чернильница без крышки.

— Хранительница, — сказала я, не здороваясь, потому что в таком деле «здравствуйте» — это уже разрешение тянуть время. — Мне нужна твоя подпись под заявлением в вольный реестр. Подтверждение, что моя лицензия травницы жива. Твоя подпись и подпись Глеба. Сейчас.

Марьяна наконец подняла голову. Глаза у нее были красные, не от дождя. Она посмотрела на меня, потом на Глеба, и я увидела, как в ней что-то сжалось, как старая пружина, которая не хочет раскручиваться.

— Меня предупредили, — прошептала она. — Если я подпишу, совет снимет с меня стол и кров. Мне идти некуда. Я старая, Лада. Мне некуда.

Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Глеб остался стоять, и я была ему за это благодарна: иначе Марьяна сжалась бы в комок и ничего бы не услышала.

— Марьяна, — сказала я. — Я не прошу тебя драться с советом. Я прошу тебя сделать то, что ты должна была сделать шесть лет назад. Поставить печать под моей лицензией, как ты ставила ее в день, когда стая отдала мне эту работу. Совет мне не указ. Вольный реестр — не совет. Устав вольницы написан до того, как Брон родился.

Она замотала головой, и на щеке у нее блеснула слеза, мелкая, как горошина.

— Я не подпишу, — сказала она. — Я не могу. Я шесть лет молчала, когда меня заставили. Я думала, что метка настоящая. Я думала, что вы истинные. Я была дурой, Лада. И теперь я дурой помру.

Глеб шагнул вперед. Я вскинула руку, не оборачиваясь, и он замер. Этот жест вышел у меня сам, как у хозяйки, которая не хочет, чтобы гость вмешивался в разговор с прислугой. Я почувствовала, как под вязью на запястье стало горячо, и на секунду мне показалось, что вязь дрогнула, пошла тонкой трещинкой. Нет. Показалось.

— Хранительница, — снова сказала я. — Я