Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Вода горячая есть? — спросил он вместо приветствия.

— Есть, — ответила я. — Руку дай.

Он подошел к столу, положил ладонь на чистую льняную тряпку, которую я расстелила заранее, и я увидела ожог. Не от печи, не от угольев. След был ровный, как от раскаленной дверной ручки или от котла, за который взялся без рукавицы. Я промыла рану отваром коры, и он не дрогнул, только сжал челюсть. Катя Шум отвернулась к стене, и я поняла, что она узнала этот жест. Так сжимают челюсть, когда привыкли терпеть боль от своих.

— Как? — спросила я коротко.

— У ледника. Замок примерз, рванул клешней.

Это была ложь. Я поняла это по тому, как он смотрел чуть в сторону, на жестяную банку с порошком коры, а не мне в лицо. Я могла бы назвать его лжецом при Дарине, при Кате, при Тимоше, и это было бы правдой. Но я молча наложила повязку, потому что сейчас была не его судьей, а его лекарем.

— Три дня сухой повязки, — сказала я. — Отвар коры внутрь, утром и вечером. Завтра покажешь.

— Лада, — начал он, и я поняла, что сейчас будет объяснение, и что объяснение это будет хуже лжи.

— Не сейчас, — перебила я. — Расскажешь, когда сам захочешь.

Он замолчал. Дарина Сокол кашлянула в кулак и поднялась из-за стола.

— Пойду. У меня в Моховой тоже дела. Оленку привезу послезавтра.

— Привози, — ответила я. — Повязку ей на колено я сделаю заранее.

Она кивнула Глебу, и я увидела, как он еле заметно кивнул в ответ, и что-то в их молчании было похоже на молчание двух людей, которые не любят друг друга, но уважают. Дарина вышла, и вместе с ней ушла та острая, оценивающая тишина, которая всегда появляется в доме, когда рядом чужая волчица с чужим опытом.

Я осталась с Глебом, Катей и Тимошей. Катя сидела на табурете, прижимая здоровую руку к груди, и смотрела на перевязанную руку Глеба так, словно впервые видела, что мужчина может быть ранен и не умеет с этим справиться. Тимоша подвинулся, давая ей место на лавке, и это был его первый жест заботы за этот день.

— Три тысячи, — снова сказала я, уже тише, для себя. — Альфа подписал долг. Лицензия моя. Совет может приходить хоть с тремя старейшинами, хоть с собакой.

— Придут, — сказал Глеб.

— Придут, — согласилась я. — Поэтому завтра я повезу Оленку в Заречную. Послезавтра приму Ульяну из Глухова. У меня будут подписи, и у меня будет имя. И если совет захочет отобрать у меня лечебницу, им придется сначала объяснить вольнице, почему они забирают у пяти деревень единственную травницу, которая не бежит от их боли.

Глеб смотрел на меня, и впервые за эти дни я не отвела взгляда. Под вязью было ровное тяжелое тепло, и я впервые не хотела его убрать. Это было мое тепло. Это был мой дом, моя лечебница, мое имя, и я больше не была гостьей. Я была той, кто завтра будет лечить, и послезавтра будет лечить, и через год будет лечить, и совету придется с этим жить.

— Мне нужны дрова, — сказала я, и это была первая просьба за весь день, которая не была приказом.

— Сколою, — ответил он.

Он вышел, и я слышала, как он спускается по крыльцу, и как под его ногами скрипит снег, и как через минуту у поленницы начинает глухо ударять топор. Удары были ровные, размеренные, и я поняла, что он больше не пытается ничего доказать этим звуком. Он просто колет дрова, потому что в доме нужны дрова, и потому что сегодня он это дом, и завтра он это дом, и если совет придет, то ему придется пройти мимо этой поленницы и мимо этой двери.

Я села за стол, достала тетрадь и начала записывать. Имя Кати Шум, возраст, деревня, рана, повязка, отвар коры, три дня сухой повязки. Имя Тимоши, мальчик лет тринадцати, рваная рана правой руки, мышца на полоске кожи, шов в семь стежков, повязка с полынью. Имя Оленки из Заречной, двадцать два года, колено после родов, третий месяц, примочка с лопухом, соль с листом березы. Я писала медленно, и каждое имя ложилось в тетрадь как подпись под моим правом на эту землю.

Катя подошла неслышно, встала за плечом и читала через мою руку.

— Вы меня записали, — сказала она тихо.

— Я тебя лечу. Лечебница всегда записывает.

— Я думала, вы меня выгоните. Я думала, вы побоитесь.

— Я ничего не боюсь. Я боюсь только одного. Что завтра кто-то из вас придет ко мне слишком поздно.

Тимоша фыркнул в кружку, и Катя вдруг засмеялась, коротко, как лай, и я поняла, что она умеет смеяться. Я не обернулась. Я продолжала писать. За окном валил снег, и в лечебнице пахло травами, и моими руками, и чужим дымом, который тянуло от поленницы. Это был мой дом. Это было мое имя. Это было начало.

Глава 5 Сломанная дверь

Петли двери скрипнули, и я прижала плечом створку, чтобы не вынесло ветром. Снаружи тянуло сырой землей, близким снегом и чужим конским потом — кто-то стоял у крыльца и не уходил.

— Кто?

— Лют, хозяйка. Из северного крыла.

Я вытерла руки о фартук, не открывая. Щелкнула задвижкой, но не до конца. Через щель видно было только кожаный нагрудник и кнут на поясе.

— Степко, — сказал он. — По приказу старейшины верни мальчишку в северное крыло. Он не твой.

Я перехватила крюк двери, чтобы пальцы не дрожали.

— Он под моей повязкой. У него вчера жар, у него рана, и я не выдаю больного, пока повязка не снята. Это пункт четвертый устава вольницы, можешь сам перечитать, у тебя копия в сумке.

— Мне велено доставить.

— Передай старейшине, что я приду к нему сама, как только Степко встанет на ноги. Не раньше.

Стражник посмотрел на меня, потом на дверь. Я видела, как он прикидывает — войти или уйти. Он не вошел. Печать вольницы на моей двери держала крепче, чем мой голос.

— Скажу, — бросил он и ушел. Сапоги зачавкали по грязи.

Я закрыла задвижку до щелчка и постояла, считая вдохи. Потом вернулась к столу, где под полотном лежал конверт с печатью совета. Глеб подписал его утром, в траворезной, моей рукой, и я спрятала письмо под бинты, пока Марта отвозила Катю к Дарине Сокол.

Если это письмо увидит