Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Три тысячи двести серебром, — сказала я. — Это долг дома передо мной. Марта подписала как свидетельница. Теперь твой совет знает, сколько стоит моя работа в этом доме за шесть лет.

— Лада.

— Не говори мое имя так, будто я тебя жалею. Я не жалею. Я считаю.

Он шагнул ко мне. Один шаг, не больше. Я отступила, уперлась поясницей в край стола. Свеча между нами дрогнула, и я увидела, как по его лицу прошла тень. Не злость, не приказ. Стыд. Я впервые видела у Глеба Ардена стыд на лице, и это было хуже, чем если бы он ударил.

— Я верну долг, — сказал он тихо.

— Долг вернет совет. Я хочу развод у ворот, публично, при Марьяне. И я хочу, чтобы твоя Вера отдала мне тетрадь с моими рецептами, которую она переписывала сегодня днем.

Он дернулся, как от пощечины. Я знала, что он не знал про тетрадь. Знала, и все равно сказала, потому что мне нужно было увидеть его лицо в этот момент. Мне нужно было увидеть, как он впервые понимает, что пока он ехал по зимнику, его дом превратили в чужую кухню.

— Ты останешься сегодня? — спросил он.

— Я оставалась здесь шесть лет. Сегодня я остаюсь, потому что утром мне ехать в Моховую за подписями под лицензией. Не потому что ты вернулся.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Я видела, как у него сжались губы, как он поднял руку и снова опустил. Хорошо. Пусть поднимает и опускает. Пусть учится.

— Я принесу тебе поесть, — сказал он наконец.

— Не нужно. Марта принесет.

Он кивнул, надел куртку и вышел. Я слышала, как он спускается по крыльцу, как хрустит снег под его сапогами. Потом все стихло. Я подошла к двери, повернула ключ, прижалась лбом к холодному дереву. Под вязью пульсировало ровно и жарко, и я впервые подумала, что, может быть, это не зверь просыпается. Может быть, это я сама.

Я открыла реестр больных заново, потому что мне нужно было занять руки, а не думать о том, как хрустнул снег под его сапогами. Чернила в чернильнице подсохли, я плеснула туда воды из кувшина, размешала пальцем и стала выводить первую строку по новой. Степко, ожог правой руки. Дарина Сокол, приступ поясницы. Катя Шум, старое повреждение плеча. Под каждым именем я ставила дату и короткое примечание. Это был мой рабочий журнал, и я буду вести его до последнего дня в этом доме.

За стеной хлопнула дверь черного хода, потом раздался осторожный стук в мою дверь. Три коротких удара, потом пауза, потом еще два. Так стучала только Марта.

— Войди, — сказала я, не отрываясь от реестра.

Она вошла с глиняной миской, от которой пахло горохом и копченым салом, и с кружкой слабого травяного отвара. Поставила все это на край стола, посмотрела на мою запись, на свечу, на мое лицо.

— Глеб вернулся, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Он не стал ужинать. Сел в кабинете и смотрит в окно. Вера прячется в своей половине и делает вид, что она тут никогда не переписывала чужие тетради.

Я отложила перо. В горле стало тесно, и я отпила отвару, чтобы это скрыть. Марта стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и я видела, что она хочет что-то сказать, но не решается.

— Говори, — велела я.

— Он спросил про вас, — выдохнула она. — Спросил, ели ли вы сегодня, и я сказала, что вы пили только воду. Тогда он велел сварить горох и отнести вам. Я сварила. А потом он сказал отнести ему обратно эту же миску и сказать, что вы ели. Я не отнесла.

Я посмотрела на нее. Марта была бледная, но твердая.

— Он мне не хозяин больше, — сказала я. — И тебе тоже. Если он начнет спрашивать, говори правду.

Она кивнула, вытерла руки о передник и достала из-за спины сверток. Я узнала узел: это была моя старая скатерть с вышитой каймой, в которую я заворачивала сушеные корни, когда увозила их на продажу в Моховую.

— Положила вам в сундук, — сказала Марта. — Там ваши маточные сборы и два пучка иван-чая. На первое утро хватит.

Я развернула узел на столе. Внутри лежали перевязанные бечевой пучки, каждый с моей отметкой на бересте. Я провела пальцем по одной из бирок, и меня обдало таким простым, таким знакомым запахом сухого лета, что я на секунду перестала видеть свечу. Это был запах моей работы, моих рук, моей головы. Не дома Ардена. Моей.

— Спасибо, — сказала я и сама услышала, как сел у меня голос.

Марта постояла еще немного, потом спросила тихо:

— Вы правда поедете в Моховую?

— Утром, — сказала я. — Мне нужны три подписи под лицензией. Степко уже дал, Дарина даст сегодня вечером. Катя даст, когда кончу курс лечения. Остались две деревни.

— Деревня Зыбкая не даст, — сказала Марта твердо. — Их староста Брону родственник. А вот Веселое могут, если вы согласитесь принять у них одну роженицу. У них бабка-повитуха ноги не волочит, и они ищут, кого позвать.

Я записала это в реестр отдельной строкой. Зыбкая отказала, Веселое может дать подпись через роженицу. Это была цена, которую мне предлагали за мою работу, и цена была справедливая.

— Я поеду в Веселое после Моховой, — решила я.

Марта кивнула, собрала пустую чернильницу, плеснула в нее свежей воды и вернула на место. У двери она остановилась.

Я проснулась от того, что за стеной кто-то возился у печи. Не Глеб: он ходил тяжело, по-волчьи, а здесь были короткие быстрые шаги и звяканье чугунной крышки. Вера. Я села на узкой койке, которую сбила себе вчера из двух лавок и старого одеяла, и посмотрела на свое запястье. Вязь лежала ровно, не пульсировала, только грела кожу изнутри. Я закатала рукав рубашки до локтя, чтобы не видеть ее, и пошла умываться.

В сенях пахло снегом и чужими духами: что-то сладкое, тяжелое, как масло розы, которое здесь никто не держал. Я поняла, что Вера уже встала и уже в доме, а значит, у меня мало времени. Мне нужно было выйти через черный ход, пока она не заступила дорогу, и я знала, что она заступит, потому что вчера я отказала ей при Никите Рое.

Я накинула плащ, сунула ноги в сухие валенки у порога, затянула пояс потуже. На столе