Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я писала медленно, выводя каждую букву, и думала о завтрашней дороге. До Моховой сорок верст по зимнику, обратно столько же, если не метель. Мне нужны были две подписи из пяти, и Дарина уже сказала свое слово. Степко, мальчишка-полукровка, которого я подобрала у ручья прошлой осенью, готов был поставить отпечаток пальца хоть сегодня, он верил мне больше, чем родной матери. Катя Шум, молодая волчица со сломанным плечом, тоже не отказала бы, если бы не ее страх перед любым альфой. Не хватало двух.

Перо скрипнуло, я стряхнула лишнюю каплю и перечитала написанное. Имя, место, род занятия, число вылеченных, список деревень, подписи свидетелей. Все по форме, которую я сама когда-то показывала в вольнице, когда получала первую лицензию. Тогда мне было двадцать, и я думала, что муж даст мне крышу над головой, а стая даст работу. Крыша дала течь, работа осталась, мужа я вчера перестала называть мужем вслух.

Я запечатала лист сургучом и прижала к нему свой перстень-печатку с волчицей. Оттиск получился ровный, с ободком. Под ним я положила копию реестра долга в три тысячи двести серебром, которую только что предъявила Брону. Эту копию я отправлю завтра в вольницу вместе с заявкой. Пусть считают там.

Скрипнула дверь черного хода, и в щель просунулась голова Марты. Она была в темном платке, глаза блестели.

— Тимошу увела к Дарине, — шепнула она. — Сверток с сушеными корнями забрала, как ты велела. Мальчишка не плакал.

— Хорошо, — сказала я. — Вернись через час, я дам тебе письмо для вольницы.

Марта кивнула и исчезла так же тихо, как появилась. Я слышала, как за стеной кто-то из стражи переговаривался глухими голосами. Значит, Вера расставила людей у моих дверей. Пусть. Войти они не посмеют, а утром я уйду через калитку, как ушла вчера, с сундуком и своим ключом в кармане.

Я снова закатала рукав, посмотрела на вязь. Тепло под кожей стало чуть суше, чуть горячее, будто зверь внутри повернулся во сне. Я вспомнила, как вчера ночью, когда Глеб впервые назвал мое имя в траворезной, эта теплота на миг превратилась в острый укол под лопаткой, и я подумала тогда, что у меня сердце. Нет, не сердце. Это просыпалась волчица, которую я носила под печатью шесть лет. Она была голодна, и вязь не могла ее кормить, только удерживать.

Я натянула рукав, застегнула манжет на запястье. Не время. Сначала лицензия, потом дорога, потом разговор с Глебом, когда он вернется к вечеру и узнает, что совет сделал за его спиной. Я знала, что он не велел Брону приходить ко мне. Он никогда не велел, он всегда говорил «разберемся после». А после совет уже подсовывал мне указ, а Вера уже переписывала мои рецепты в свою тетрадь.

Я положила перед собой чистый лист, написала сверху «Реестр больных», открыла страницу. Степко, ожог правой руки, повязка с мазью из зверобоя, жар спал. Дарина Сокол, приступ поясницы, растирка, сухое тепло. Катя Шум, старое повреждение плечевого сустава, требуется длительное лечение, муж отказался везти к городскому лекарю. Под каждым именем я ставила дату и короткое примечание. Это был мой рабочий журнал, и я буду вести его до последнего дня в этом доме.

Ветер за окном усилился, и ставни задребезжали. Я подошла, прижала их ладонью, почувствовала, как холодный воздух тянет сквозь щель. За ставнями было темно, и я подумала о том, что Глеб сейчас едет по зимнику и не знает, что в его доме Вера переписывает книги, а Брон торгуется со мной за печать. Он вернется, увидит закрытую дверь, спросит у стражи. Стража скажет, что травница Рейн никого не впускала. Тогда он поднимется на крыльцо, постучит. И я открою, потому что это мой дом, пока не подписан развод.

Но это завтра. А сегодня я должна была сосчитать, подписать, запечатать. Я вернулась к столу, зажгла новую свечу от огарка и продолжила вести реестр. Рука не дрожала. Под вязью ровно и тупо ныло, как ушиб, который не заживет, пока я сама его не вскрою.

Свеча оплыла на треть, когда за дверью послышались шаги. Не стража, не Вера. Я узнала тяжелый мужской шаг по доскам крыльца, чуть неровный, как у человека, который долго ехал верхом. Глеб вернулся раньше, чем я ждала. Я закрыла реестр, спрятала лист с заявкой под корочкой кожаных записей и встала из-за стола.

Он не постучал. Просто толкнул дверь плечом, вошел и остановился у порога, задев головой притолоку. На нем была дорожная куртка, пахнущая холодом, лошадиным потом и смолой. На щеке белел свежий порез, будто зацепил веткой. Он смотрел на меня так, как смотрел шесть лет назад, когда приходил в траворезную с лихорадкой, только сейчас в его глазах не было благодарности. Там было узнавание.

— Я сказал с утра, — сказала я, не двигаясь с места. — Не вечером.

— Я знаю. — Он снял куртку, повесил на гвоздь у двери. Движения у него были медленные, усталые. — Стража доложила, что ко мне приходили.

— Ко мне тоже.

Он подошел к столу, посмотрел на свечу, на чернильницу, на чистый лист с недописанной строкой. Я заметила, что он не сел. Стоял, положив ладонь на спинку моего стула, и пальцы у него были холодные, я чувствовала это даже на расстоянии.

— Брон был здесь, — сказал он. Не спросил, сказал. Я кивнула.

— И Никита Рой вел протокол. И Вера привела двух стражников. Все как ты любишь, при свидетелях.

Его челюсть дернулась. Он знал, что я не шучу, и от этого стало только хуже. Я хотела, чтобы он спросил, что они хотели. Чтобы дал мне повод выложить ему все, что я насчитала за день. Но он не спрашивал. Он смотрел на мою руку, на закатанный рукав, на вязь под кожей, и я впервые заметила, как он на нее смотрит. Не как на метку. Как на ожог, который он сам мне поставил.

— Лада, — сказал он, и голос у него сел. — Я не посылал Брона.

— Я знаю, — сказала я. — Ты никогда ничего не посылаешь. Ты говоришь разберемся после. А потом совет делает за тебя.

Он опустил голову. Я видела, как напряглась его шея, как он сжал спинку стула так, что побелели костяшки. Хотелось подойти, положить ладонь ему на плечо, сказать что-то глупое и мягкое. Не подошла.

— Что они хотели, — спросил он наконец. Я достала из-под записей лист с указом Брона о