Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Катя побелела. У меня заныли зубы от того, как точно он увидел механизм, который я собирала по ниткам три дня. Вера за спиной у Глеба сжала кулаки так, что хрустнули пальцы. Если Лют действовал не из ревности, а по наущению брата, совет северной стаи оказывался замешан в насилии над волчицей. А совет, замешанный в насилии, не может выносить решение о моем разводе и моей лицензии.

Я завязала бинт узлом и посмотрела на Глеба. Он встретил мой взгляд.

— Катя Шум даст показания вольнице, и тогда совет Люта потеряет голос в решении о моей лицензии.

— Я знаю.

Вера шагнула к нам.

— Глеб. Если совет северной стаи потеряет голос, у нас не будет большинства на разводе. Марьяна не подпишет без трех печатей.

— Марьяна подпишет. Марьяна ждала этого решения шесть лет.

Я впервые поверила ему. Не как альфе. Не как мужу. Как человеку, который понял, что его использовали.

— Долг будет закрыт до заката, — повторил он. — Я привезу деньги лично, не через казну. Никита, запишите: альфа северной стаи, Глеб Арден, обязуется выплатить три тысячи серебром травнице Ладе Рейн в срок до заката сегодняшнего дня, в присутствии свидетелей и под печать вольницы.

Рой поднял голову, посмотрел на Глеба, потом на меня.

— Записано. Подпись альфы и подпись травницы.

Глеб взял перо и расписался. Я стояла рядом и смотрела, как его рука выводит крючок имени. Когда он закончил, передал перо мне. Я взяла его и подписала, не дыша.

Вера шагнула к столу.

— Совет никогда не одобрит выплату из личной казны. Это подорвет доверие к стае.

— Совет не одобрял и мой развод. И тем не менее.

Он поднялся и пошел к двери. Я впервые увидела, как Вера смотрит ему в спину. Не как невеста. Как человек, который шесть лет держал чужого мужа за поводок и вдруг почувствовал, что поводок провис.

Я пошла за ним до двери. Не как жена. Как травница, у которой пациентка сидит на подоконнике.

— Глеб. Катя Шум останется в лечебнице до решения вольницы. Плечо срастется через две недели, раньше ей в дорогу нельзя.

Он кивнул.

— Твоя лечебница.

— Моя. По лицензии вольницы. Не по милости стаи.

Он ушел. Я вернулась в траворезную. Катя все еще сидела на подоконнике, прижимая к груди здоровую руку, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, которому только что поверили впервые в жизни.

Я села к столу, пододвинула к себе ступку и взяла пестик. Руки больше не дрожали. Под вязью тлело ровное жаркое тепло, и я впервые подумала, что это не его жар. Это мой.

Через час отворилась сенная дверь. В траворезную вошел Тимоша, грязный, мокрый, с ледяной коркой на воротнике. Он прижимал к груди правую руку, и из-под грязного рукава капало на пол. Рядом стоял второй мальчик лет четырнадцати, выше Тимоши на голову. У второго было разбито лицо, и снег на его плече уже стал розовым.

Тимоша посмотрел на меня.

— Лада. Нас гонят.

— Кто гонит?

Он не ответил. У него стучали зубы. Я подошла, взяла его здоровую руку и положила на стол рядом со ступкой. Под рукавом было некрасиво. Лоскут мышцы повис на тонкой полоске кожи, и кровь шла ровно, не пульсируя. Артерия цела.

— Тимоша, сядь на лавку. Марта, погрейте воды. Нитки у меня в верхнем ящике, белые, тонкие. Иголка третья.

Тимоша сел. Катя Шум соскользнула с подоконника, подошла к мальчику и осторожно положила ему здоровую руку на затылок. Она молчала, и мальчик не отстранился.

Я шила. Шов получался ровный. Мальчик смотрел на мою руку и не моргал. Марта грела воду, и в траворезной стало жарко от печи, от крови, от дыхания четырех человек и от моей работы.

Когда я затянула последний узел, за окном хрустнул снег. Шаги. Тяжелые, мужские, мерные. Так ходят стаей.

— Не открывай, — сказала я Марте.

В окно я увидела четыре фигуры в плащах северной стаи. Они остановились у крыльца, и один из них поднял руку к двери. Я узнала плечо и поворот головы. Это был стражник, которого стража звала Лют. Староста северной половины. Тот самый, чью жену Катя Шум отказалась вернуть под кров.

— Отойди от двери. Мы за мальчишкой.

Я сняла фартук, повесила его на гвоздь и пошла к двери. Марта шевельнулась, но я покачала головой. Я открыла дверь ровно на ширину плеча, чтобы меня видели, а траворезную — нет.

— Тимоша мой пациент. Рука зашита, под наблюдением до утра. По уставу вольницы лекарь имеет право удержать пациента до выздоровления. Я удерживаю.

Лют смотрел на меня сверху вниз. У него было тяжелое крестьянское лицо и шрам через левую бровь.

— Мальчишка полукровка. Не ваших деревень. Наш спор.

— Спор решает вольница. Не стая. Приходите завтра к Дарине Сокол с грамотой вольницы, тогда поговорим.

Он шагнул к двери, и я не шевельнулась. Мое плечо упиралось в косяк, и я видела, как он считает это оскорблением. Пусть считает. За моей спиной на лавке сидел мальчик, которого я только что сшила.

— Ты забыла, чья ты жена, — сказал он тише.

— Я забыла. Мне и не напоминали. Завтра к Дарине.

Я закрыла дверь. Замок лег тихо, петли не скрипнули. Марта стояла с чугуном в руках и смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у нее только раз в жизни, в ночь, когда я уходила из дома Ардена.

Я вернулась к столу. Тимоша смотрел на меня, и в его глазах было то самое, чего я не умела называть. Катя Шум осторожно передала мальчику кружку с теплым отваром, и он взял ее здоровой рукой.

— Три тысячи серебром, — сказала я вслух, ни к кому не обращаясь. — Подпись альфы. Пациент под защитой лечебницы. И совет северной стаи, которому завтра придется прийти за полукровкой с грамотой вольницы, которой у них нет.

Через час сенная дверь скрипнула. Я не обернулась, но узнала шаг и запах мокрой овчины. Марта шевельнулась, и я кивнула ей. Дверь открылась медленно. Глеб вошел так, как входил в дом, который считал своим, но с тем новым выражением, которое появилось у него после приезда. Он снял шапку, и по плечам лежал снег, и я увидела, что правая рука у него замотана грязной тряпкой, какой у нас в