Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я достала из-под стола жестянку из-под сушеной малины, сняла крышку, положила внутрь конверт и три серебряные монеты — отложенные на ледник для хранения крови. Сверху насыпала сухой полыни, чтобы жестянка пахла работой, а не бумагой. Закопала жестянку в мешок с корой под лавкой, придавила крышкой.

Потом отодвинула занавеску и посмотрела на Степко. Он спал, свернувшись под старой шубой. Повязка была чистой, жара не было. Если завтра встанет на ноги, я смогу его перевезти к Дарине, а оттуда пешком до Моховой. Там его никто не достанет, и он не будет моим рычагом против совета.

В дверь опять постучали. На этот раз тихо, костяшками.

— Лада Рейн, это поверенный Никита Рой. У меня копия для тебя.

Я открыла. Он стоял один, без стражи, в своем сером сюртуке, с портфелем, перетянутым ремнем. Глаза у него были такие, будто он не спал две ночи.

— Заходи, — сказала я. — Только руки помой, у меня ребенок за занавеской.

Он зашел, повесил плащ, вымыл руки в тазу и сел на табурет, не на лавку. Хороший знак.

— Вера Северова сегодня подала в совет прошение о признании тебя служанкой дома Ардена, — сказал он ровно, глядя мне в переносицу. — Если совет согласится, ты потеряешь право голоса в разводе, право на сундук и право на лицензию. Тебя признают прислугой, которая украла хозяйский инструмент.

Я села напротив и положила руки на колени, чтобы не сжимать кулаки.

— Когда слушание?

— Послезавтра утром.

— Кто будет?

— Вера, Олег Брон и двое советников. Глеб Арден не успеет вернуться из северной деревни.

Я закрыла глаза. Конечно, Вера выбрала именно эти дни. Глеб уехал, Брон здесь, совет в сборе. Меня признают служанкой, обыщут сундук, заберут лицензию и выставят за ворота как вора. И никто не сможет доказать, что я была женой, потому что подпись под меткой — фальшивая, а моя настоящая подпись за шесть лет стерлась под брачной вязью.

— Есть способ опередить, — сказала я, не открывая глаз. — Никита, ты можешь завтра с утра подать в вольный реестр заявление от моего имени на подтверждение лицензии. У меня есть три подписи — Дарина Сокол, Катя Шум, твоя. Нужно еще две.

— Чьи?

— Одна — Глеб Ардена, его личная, не совета. Вторая — Марьяны, хранительницы. Если Марьяна подпишет как свидетель моей работы, совету будет нечем крыть.

Никита потер переносицу.

— Марьяна не подпишет, Лада. Она шесть лет молчала о подделке.

Я открыла глаза. В горле стоял ком, но голос был ровный.

— Тогда подпишет кто-нибудь другой из старейшин, кто устал молчать. У тебя есть имя?

Он помолчал, потом достал из портфеля маленький конверт без печати и положил на стол.

— Здесь показания кухарки Аглаи. Она видела, как Вера подменила метку шесть лет назад. Если мы завтра внесем это в реестр вместе с заявлением, совету будет не до слушания послезавтра. Им придется разбираться с подделкой, а не с моей лицензией.

Я взяла конверт. Руки у меня уже не дрожали.

— Спасибо, Никита. Иди домой и ложись спать. Завтра в шесть утра будь у северных ворот с чернилами.

Он кивнул и ушел. Я заперла дверь, подошла к окну и долго смотрела во двор. Где-то вдалеке выла собака, ей отвечала другая.

Под брачной вязью впервые за шесть лет стало ровно и жарко, как под собственной шерстью. Я положила ладонь на запястье и впервые подумала, что смогу не просто снять эту вязь, а снять ее сама.

Потом я вернулась к столу, достала из мешка жестянку, раскопала конверт Глеба и спрятала его в новый тайник — за шкафом, между сушеными корнями. Если завтра совету удастся взять траворезную, письмо все равно дойдет до Марьяны через Марту.

Я задула свечу, легла на лавку рядом со Степко и закрыла глаза. За стеной кто-то ходил по крыльцу, тяжело, как медведь, и не уходил. Я не стала вставать. Пусть мерзнет. Утром у меня будет две подписи и одна правда, которую наконец услышат вслух.

Серый свет пробирался сквозь щели ставен, ложился на полосы половиц. Я лежала на узкой лавке, укрытая старой шубой, пахнущей псиной и полынью, и слушала Степкино дыхание. Ровное, тихое, уже без хрипа. Повязка на его боку за ночь не сбилась. Хороший знак.

За стеной по крыльцу все еще кто-то ходил, тяжело и зло, как медведь в клетке. Я не стала вставать, не стала смотреть. Если это стражник из северного крыла, пусть мерзнет до утра. Если Лют — он знает, что внутрь не войдет, пока на двери печать вольницы. А если Глеб вернулся раньше срока, ему тем более нечего делать в моей траворезной без стука.

Я поднялась, подошла к столу и зажгла свечу от уголька в плошке. Огонь взялся сразу, как будто ждал. На столе лежала жестянка из-под малины, вчерашний конверт Глеба я спрятала за шкаф, в сушеные корни. Пусть там и лежит до утра.

Из-под лавки выглядывал край рогожи, под ней стоял мой сундук. Я присела на корточки, откинула крышку, пересчитала ножи, связки корня, банки с мазями, кожаную папку с рецептами. Все на месте. Триста серебром работы, моей рукой сделанной, не советом. Этому сундуку шесть лет, я собирала его еще девчонкой, до брака, до метки, до того, как меня назвали истинной и тут же передумали.

Степко заворочался под шубой, я подошла, положила ладонь ему на лоб. Лоб был сухой, прохладный. Жар ушел ночью, как вода в песок. Я тихо размотала край повязки. Рана под ней стянулась, края порозовели, гноя не было. Еще день — и можно везти его к Дарине Сокол, в Моховую, на чужую территорию, где совету до него не дотянуться.

За дверью раздались шаги, легче, чем медвежьи. Потом стук. Косточками, тихо.

— Лада Рейн, — голос был женский, знакомый, с хрипотцой от холода. — Открой. Это Марта.

Я сняла задвижку. Марта вошла, прижимая к груди узел, из которого торчало горлышко кувшина. Щеки у нее были красные, платок съехал набок.

— Принесла молоко и краюху, — сказала она, глядя на занавеску, за которой спал Степко. — И новость. Плохую.

— Говори.

— Вера Северова сегодня на рассвете подала в совет прошение о признании тебя служанкой дома Ардена. Если совет согласится завтра утром, тебя обыщут, заберут сундук и лицензию. Слушание в полдень, у ворот северного крыла. Глеба не будет, он в северной деревне, до ночи не вернется. Брон собирает совет.

Я медленно закрыла дверь.