Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Что здесь происходит? — спросил он тихо. Этот тихий голос я знала шесть лет. Так он говорил, когда решал чью-то судьбу.

Вера выпрямилась, шагнула к нему. Я опередила ее.

— Развод. Публично, у ворот, до заката. Или завтра утром я уйду пешком, и тогда пусть стая сама объясняет вольнице, почему жена альфы ушла без крова.

Тишина упала так, что я услышала, как скрипнула половица под Катиной ногой. Вера не успела открыть рот. Глеб смотрел на меня, и я впервые за шесть лет не отвела взгляд. Под вязью на запястье отдалось глухое тепло, ровное, тяжелое, как налитая свинцом рука. Волчица там, под кожей, спала, но сон стал чутким.

Вера тронула его за локоть.

— Глеб, устал с дороги. Это семейное, не нужно при всех.

Я почувствовала, как сжались пальцы на футляре с печатью. Семейное. Значит, чужой муж, который сломал Кате плечо, это семейное. Значит, мой реестр, мой сундук, мой стол — это тоже семейное.

Глеб убрал руку. Не грубо, но так, что Вера отступила. Он сделал шаг к столу, взял реестр обеими руками и прочитал медленно, как читают незнакомый документ. Три имени. Три подписи. Печать.

— Кто этот Степко? — спросил он ровно.

— Мальчик-полукровка. Стая бросила его у ручья на рассвете. У него рваная рана на боку и ожог. Я сшила ему бок прошлой ночью.

Он поднял на меня глаза. Я выдержала.

— Почему мне не доложили?

— Потому что у ворот стража, которая не пускает больных без твоего имени, — сказала Дарина, не вставая. — Мальчика принесли две вольницы из Моховой, я их знаю. Они трижды объясняли, что ребенок истекает кровью. Их не пустили.

Катя всхлипнула и тут же зажала рот здоровой рукой. Глеб опустил реестр на стол и впервые посмотрел на Веру так, как смотрел на меня, когда решал чью-то судьбу.

— Кто приказал не пускать?

Вера не дрогнула.

— Я распорядилась, чтобы больных без одобрения совета не принимали в северном крыле. Это разумно, когда вокруг шныряют чужие.

— Это лечебница. Здесь лечат.

Вера промолчала. Глеб снова взял реестр, открыл последнюю страницу.

— Три подписи. Ты сказала, нужно пять.

— Нужно пять для подтверждения лицензии. У меня три. Дарина Сокол, Марта как свидетельница, и я сама. Степко пока мал, его подпись не примут. Нужны еще две деревни или две вольницы с правом голоса.

Он кивнул. Не как альфа, который разрешает, а как человек, который считает.

— Кто из вольниц может дать подпись?

— Я привезу мальчика в Моховую. Староста Моховой подпишет, если Катя Шум подтвердит, что я лечила ее мужа в позапрошлом году. Это моя деревня, моя правда, моя подпись. Если совет успеет раньше меня, я все равно пойду к Дарине Сокол и попрошу вторую подпись у вольницы Заречной. Ульяна из Глухова ждет меня с сыном.

Глеб посмотрел на Катю.

— Ваш муж. Кто он?

Катя побелела.

— Лют из северной стаи. Он подумал, что я была у другого.

— И сломал ей плечо. Сустав вывернут, связки порваны. Если бы она пришла вчера, я бы вправила сразу. Сегодня уже опухоль, и я держу повязку только чтобы кость не пошла вкривь. Через две недели она сможет поднять руку. Через месяц — косу. Если муж не тронет снова.

Глеб молчал. Под вязью у меня отдалось тупой горячей волной, и я поняла, что волчица там не просто спит. Она слушает.

Глеб положил реестр обратно на стол. Аккуратно, как кладут чужую вещь.

— Развод будет публичным. У северных ворот, до заката. Хранительница Марьяна приедет к вечеру, я пошлю за ней сейчас. Вера, ты передашь ей реестр брачных уз и сядешь рядом как свидетельница совета. Никита Рой, вы остаетесь в траворезной до вечера и ведете протокол от имени вольницы. Каждая подпись, каждое слово — на бумагу. Если кто-то из стаи попробует сорвать развод, я буду говорить сам.

У Веры дрогнули пальцы.

— Глеб, это поспешно.

— Это правильно.

Он снял плащ и повесил на крюк у двери. Потом подошел к столу и сел на табурет напротив меня. Не на хозяйское место, а на рабочий. Перед ним лежал мой реестр, мои цифры, моя печать. И впервые за шесть лет он не смотрел на меня сверху.

— Покажи мне реестр долга. Я хочу знать, сколько стая должна тебе за шесть лет.

Я открыла кожаную папку и положила перед ним лист. Три тысячи серебром. Год за годом. Лечение стаи, роды, перевязки, ночные вызовы, травы, которые я покупала на свои деньги. Подпись Марты стояла внизу как свидетельская.

Глеб читал долго. Вера стояла у двери, и я видела, как белеют у нее костяшки пальцев. Катя плакала без звука, прижимая к груди здоровую руку. Дарина смотрела в окно.

Когда он поднял глаза, в них было что-то, чего я не умела читать.

— Я заплачу. Не стая. Я. Лично. До заката.

Я кивнула. Впервые за шесть лет он сказал «я», а не «стая решит».

Я поднялась из-за стола раньше, чем он успел закрыть папку. Колени у меня затекли от долгого сидения, и я оперлась о столешницу. Мне нужно было отойти от него на шаг, потому что запах его дорожного плаща смешался с дымом чужих духов и стал невыносим.

— Катя, идем к окну, мне нужно проверить повязку.

Катя послушно встала. Я подвела ее к широкому подоконнику, усадила спиной к свету, тихо отмотала край бинта, понюхала — не пахнет гноем — и наложила свежую полосу. Катя закусила губу, но не пискнула.

За моей спиной скрипнул табурет. Глеб поднялся.

— Рой. Внесите в протокол: стая северного крыла обязана передать мальчика-полукровку под опеку граничной лечебницы до заката. Решение альфы.

— Глеб, это не в твоей власти, — вскинулась Вера. — Совет уже принял условия опеки.

— Совет принял условия опеки для ребенка с родословной. Степко полукровка. Условия на него не распространяются. Я имею право единоличного решения по любому вопросу, не внесенному в реестр совета за последние три дня. Проверьте протокол, Рой.

Перо скрипнуло по бумаге. Вера дышала за моей спиной так, словно ей не хватало воздуха.

Глеб подошел к окну. Не ко мне — к Кате. Он смотрел на нее сверху вниз, и я впервые увидела, как молодая волчица поднимает голову, не отводя глаз. Под моими пальцами Катина рука не дрожала.

— Лют. Староста северной половины. Я знаю его десять лет. Он не мог сломать жене плечо из-за слуха.

— Он сломал, — тихо сказала Катя. — У меня есть свидетельницы.

— Я не говорю, что