Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

В реестре было чисто, только запах лаврового листа и мои же три подписи, которые я знала наизусть. Я обмакнула перо, подумала и начала сразу с третьего листа, потому что первые два были заняты долгом Глеба и записью про Степку. Чернила пахли железом и старой дубовой корой, и я вспомнила, как Вера Северова месяц назад жаловалась на них совету, требуя у меня отчет. Сейчас я писала для себя.

Стук в дверь был сухой, костяной. Так стучат мужчины, которые привыкли, что им открывают.

— Занято, — сказала я, не поднимая головы.

— Леди, тут по делу совета.

Я узнала голос. Один из двух стражей, что стояли утром у калитки с Лютом. Теперь он пришел один. Я медленно положила перо, закрыла реестр кожаным клапаном и только тогда подошла к двери.

На крыльце стоял молодой стражник лет двадцати, в плаще без красного канта, с повязкой северной стаи на рукаве. Под мышкой он держал свернутый лист. Глаза у него были честные и очень усталые.

— Меня послали с бумагой, — сказал он. — Не с приказом. Бумага.

— Положи на крыльцо, — сказала я. — Я возьму.

— Она заказная. Под печатью.

— Тогда оставь и уйди.

Он положил свиток на перила, чуть замялся и тихо добавил:

— Леди, там внизу написано, что вы должны явиться к старейшине Брону для поверки лицензии. Сегодня до заката.

Я смотрела на его руки, на заусенец на большом пальце. Он не врал. Он просто делал чужую работу.

— Иди, — сказала я. — Я прочитаю.

Он ушел. Я взяла свиток двумя пальцами, как берут чужую змею, и положила на стол. Печать была красная, с гербом совета и подписью Брона. Я сломала ее ножом.

Внутри был лист с коротким текстом, без обрядовых оборотов. Старейшина Брон, действуя от лица северной стаи и вольницы, требует от меня, травницы Лады Рейн, явки к воротам лечебницы до заката сего дня для поверки лицензии на право работы. В случае неявки лицензия считается приостановленной, а реестр лечебницы передается под опеку совета. Внизу стояла дата и подпись Брона, а еще ниже, мелким почерком, было дописано: «При сем мальчик Степко, найденный у ручья, признается охотником северной стаи и подлежит возврату в стаю с матерью или ближайшей родней».

Я прочитала дважды. Потом третий раз, медленно. У меня дрожали руки, и я положила ладони на стол, чтобы они не дрожали у реестра.

Степко не был охотником. Его бросили у ручья шесть лет назад, записан как «отказной» в книге Олексихи, у него не было ни матери, ни стаи. Совет это знал. Вся вольница это знала. Но совет решил сделать из него повод, чтобы забрать мой реестр, потому что без реестра лицензия становилась пустой бумагой.

Я достала из-под стола чистый лист и начала писать встречный лист. Руки перестали дрожать. Я знала, что говорю. Я знала, на какой строке устава вольницы это держится. Пункт четвертый, о ремесле, и пункт седьмой, о детях, оставленных без рода.

— Марта, — позвала я. — Сбегай к Дарине Сокол. Скажи, мне нужна подпись под моим реестром. Сегодня. И пусть возьмет с собой Катю Шум, у нее тоже рука здоровая.

Марта появилась в дверях кухни, вытирая руки о передник.

— А Степко?

— Степко пусть сидит у Дарины. Не выходит.

— Если за ним придут?

— Пусть Дарина скажет, что мальчик у нее на лечении, и попросит поверенного. Больше никого.

Марта ушла. Я дописала встречный лист, положила сверху свою печать и крепко прижала. Потом достала из сундука чистый бланк лицензии, тот, что мне выдали еще до брака, в вольнице, с моим именем и номером. Положила рядом с реестром. Без подписей пяти деревень он был просто бумагой. С подписями он становился моим правом.

За окном послышались шаги. Я подошла к окну и выглянула.

У калитки стоял Глеб. Один. Без плаща, в расстегнутой рубашке, с которой я только что отдала ему старую, его, из сундука. Он прижимал к груди сверток, в котором я узнала ту сапоговую коробку, что я вернула Люту. Рядом с ним стоял Лют, держа поводья.

Я открыла дверь прежде, чем он успел постучать.

— Я привез обратно, — сказал Глеб. Негромко, как человек, который просит.

— Зачем?

— Это его сапоги. Я их купил ему сам, не совет. Я не мог отдать чужое.

— Ты альфа, — сказала я. — Ты мог. Ты всегда мог.

Он молчал. Снег на его плечах начал таять.

— Положи в сени, — сказала я. — И ступай.

Он шагнул на крыльцо, и я отступила ровно настолько, чтобы он мог войти в сени, не коснувшись меня. Он положил короб на лавку. Потом повернулся ко мне.

— У тебя реестр на столе, — сказал он. — Я видел через окно.

— Не подходи к нему.

— Я и не подхожу.

Он стоял в сенях, и я видела, как в нем медленно поднимается то, что он шесть лет держал вместо меня. Не злость. Не приказ. Стыд. У него на виске, над левым ухом, я впервые увидела седую волосинку, тонкую, как волос.

— Я уеду, — сказал он. — Но я привезу тебе подпись Олексихи. Она его первая нашла. Она его первая знает.

— Глеб.

Он остановился.

— Это мой реестр. Моя подпись. Моя лечебница. Я попрошу сама.

Он смотрел на меня долго, и я впервые не выдержала его взгляда первой. Я опустила глаза на его руки, на перстень, который он так и не снял.

— Я попрошу сама, — повторила я.

Он кивнул. Вышел. Лют подал ему повод. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

В сенях пахло его плащом и мокрой шерстью, и я вспомнила, как шесть лет назад он стоял у этой же двери, только не в сенях, а в спальне, и я ждала его, как ждут хлеба из печи.

Я вернулась к столу. Под реестром лежал встречный лист, и я поставила на нем последнюю точку. За окном снова скрипнули колеса, и Лют повез Глеба обратно к тракту.

Из-за леса потянуло дымом. У Дарины уже топили печь.

Я залила в чернильницу остатки туши, потому что свечка уже оплыла на треть, и мне нужно было видеть, что я пишу. Встречный лист лежал на столе, и под ним я держала сухой палец, чтобы не размазать последнюю букву в слове «неявка». Это было мое утро. Моя лечебница. Моя бумага, которую я писала для себя, а не для совета, который месяц назад через Веру Северову требовал