Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

под войлочной полостью, свернувшись так, что только макушка торчала. Перевязанная рука лежала поверх одеяла, и я поправила повязку, не разбудив. Края были чистые, мазь не проступила. Завтра я сниму швы, если он не дернется во сне.

Я поднялась в горницу и зажгла свечу. На столе лежал лист Брона с печатью дубовой ветки, и я долго смотрела на него, прежде чем убрать в ящик с замком. Последний раз, когда я видела эту печать, она стояла на бумаге о разводе шесть лет назад. Тогда я еще не знала, что развод можно получить только через совет, а совет заранее решил, что развода не будет.

Из-за стены, через тонкую переборку, я слышала, как Глеб не спит. Он не скрипел, не ворочался, просто дышал, и это было хуже скрипа. Его дыхание шло ровно, медленно, как у человека, который знает, что утром все повторится. Три ночи назад я впервые за долгое время поняла, что под вязью стало пусто. Не холодно, не больно, просто пусто, как в горшке, из которого вылили воду. Вязь больше не грела, и это было страшнее, чем когда она жгла.

Я села к столу и достала тетрадь. Нужно было записать расход коры, примочек, масла. Сегодня я истратила почти весь запас лопуха, а Дарина обещала прислать свежий корень только к четвергу. Если приедет больной с лихорадкой, у меня не будет чем сбить жар. Я записала все до последней щепотки, потом перечитала и записала снова, потому что цифры не сходились: мази из полыни оставалось на две перевязки, а Кате Шум нужно было менять повязку каждый день.

Внизу, в сенях, скрипнула дверь. Я замерла. Свеча погасла от сквозняка, и я осталась в темноте, слыша, как кто-то входит в дом.

— Кто? — спросила я в темноту.

Молчание. Потом голос Глеба, тихий, без обычной команды:

— Я. Воды принес.

Я зажгла свечу от спички. Он стоял в дверном проеме с ведром в руке, в той же рубахе, что днем, без пояса. Под глазами лежала тень, и я впервые подумала, что он, наверное, тоже не спит уже третью ночь. Или спит, но так же, как я, считает вдохи.

Я кивнула на лавку. Он поставил ведро, сел, и мы смотрели друг на друга через стол, на котором лежала моя тетрадь с расходом. Он не спросил, что я пишу. Я не спросила, зачем он принес воду.

— Завтра, — сказала я наконец, — поедешь со мной к Олексихе. Не как муж, не как работник. Как свидетель.

— Свидетель чего? — спросил он.

— Того, что она поставит подпись добровольно. Без печати с твоей стороны, просто имя на бумаге.

Он кивнул. Я ждала, что он спросит зачем, но он не спросил. Может быть, потому что впервые за шесть лет я говорила с ним как с человеком, которому можно объяснять один раз, а не десять.

— Тогда ложись, — сказала я. — Утром рано.

Он встал, и я увидела, как он смотрит на ящик с замком, где лежал лист Брона. Потом отвел глаза и вышел, прикрыв дверь. Я слышала, как он ступает по лестнице, как скрипнула половица у порога, как наконец наступила тишина.

Я задула свечу и легла. В горнице было холодно, печь давно остыла, и я подвинула тулуп ближе к боку. Вязь на запястье молчала. Ни тепла, ни холода, ни пульса. Просто полоска кожи, на которой шесть лет назад кто-то нарисовал знак моей несвободы.

Утром я проснулась от того, что внизу уже топили печь. Дым пахнул в щели пола, и я поняла, что Глеб не стал ждать, пока я встану. Я оделась, спустилась. Он сидел у печи на корточках, и огонь отражался в его глазах красными точками.

— Каша на пшене, — сказал он, не оборачиваясь. — С топленым маслом. По рецепту.

Я села на лавку. Утро было серое, без солнца, и в этом сером свете его лицо казалось моложе, чем я помнила. Или мне просто хотелось, чтобы он выглядел моложе, потому что так было легче просить его о том, что я собиралась просить.

— Глеб, — сказала я. Он встал и обернулся. — Когда мы приедем к Олексихе, ты не войдешь в дом. Подождешь у крыльца.

— Хорошо.

— Она тебя боится. Все тебя боятся. Я не хочу, чтобы она подписала из страха.

Он кивнул. Я ждала, что он скажет что-нибудь про авторитет, про то, что его присутствие придает вес, но он промолчал. Может быть, впервые за шесть лет он понял, что его авторитет в этой деревне стоит меньше, чем моя рука на дверной ручке.

Мы вышли со двора, когда солнце наконец пробило облака. Лошадь Дарины стояла у коновязи, и Степко, уже одетый в Олексихины валенки, держал ее под уздцы. На его лице было то выражение, которое я уже научилась читать: он хотел ехать с нами, но не решался попросить.

— Останешься, — сказала я. — Примешь больных, если придут. Никого не впускай, кроме Олексихи.

Он кивнул с таким облегчением, что я поняла: он боялся не остаться, а попросить остаться. Это была разница, которую я начала видеть только сейчас.

Дорога шла полем, потом через ельник, потом вдоль ручья. Глеб ехал на мерине позади, на полверсты, как договорились. Я слышала мерный стук копыт, и впервые за долгое время этот стук не раздражал. Он просто был, как дыхание за стеной, о котором я уже не могла сказать, мое оно или чужое.

У околицы Заречной я остановилась. Мерин встал рядом, и Глеб спешился, не дожидаясь, пока я попрошу. Я сняла с седла корзинку с бинтами и мазью, и мы пошли к дому Олексихи. Она стояла на крыльце, уже в чистой поневе, и на лице у нее было написано то, что я видела у всех женщин в округе: готовность подписать и страх, что подпись не примут.

— Здравствуй, Олексиха, — сказала я. — Это Глеб Арден. Он подождет на крыльце.

Она посмотрела на него так, как смотрят на волка, которого привязали у забора. Не с ненавистью, с осторожностью. Кивнула, и мы вошли в дом, а он остался на крыльце, сел на ступеньку и стал смотреть на дорогу, чтобы она могла видеть только его спину.

Олексиха поставила подпись крупными буквами, с тремя кляксами, и я переписала ее на чистый лист. Потом мы пили чай, и она рассказывала про внуков, про то, как зимует скотина, про то, что в этом году муки дают по половине, потому что совет забрал запасы. Я не