Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

всадника. Серый жеребец Ардена, тот самый, которого Глеб никому не доверял, переступал по утоптанному снегу у крыльца, и на нем сидел Никита Рой, в своем сером сюртуке, без шапки, с папкой под мышкой.

Я вышла на крыльцо. Никита спешился, привязал коня к столбу, подошел ко мне и остановился на нижней ступеньке, так что глаза у нас оказались почти вровень.

— У меня для вас две новости, — сказал он без предисловий. — Первая плохая, вторая, возможно, хуже. Совет только что прислал мне официальный запрос: где находится имущество бывшей жены Ардена. Они ссылаются на пункт четвертый устава о ремесле, но я знаю, что они ищут на самом деле. Они ищут вашу печать. У меня есть три дня, прежде чем они обратятся к вольному поверенному напрямую.

Я смотрела на него и не двигалась.

— Что мне делать?

— Прячьте печать. Если спросят — скажите, что она у хранительницы. Если полезут с обыском — а они полезут — встречайте их у двери со свидетелями. Свидетели — ваши пациенты, ваша Марта, я приеду сам. И третье. Я подал встречный лист от вашего имени о подтверждении лицензии граничной травницы. Пять подписей у меня уже есть. Через неделю совету придется либо признать вашу лицензию, либо публично объяснить, почему они отказали вольной женщине, которая лечит их же деревни. А это им невыгодно.

— Спасибо, Никита Рой.

Он отвязал коня, вскочил в седло.

— Не благодарите. Я делаю свою работу. А вы делайте свою.

Серый жеребец тронулся с места, и я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вернулась в траворезную, заперла дверь на засов, достала из-под ножей сундук и вынула из кармана фартука кожаный футляр. Печать лежала в нем теплая, гладкая, с моими инициалами и венком из трав. Я завернула ее в тряпицу, положила в жестянку из-под мази, залила воском, чтобы не звенела, и закопала в углу, под старой разделочной доской. Теперь, если придут с обыском, они найдут сундук, ножи, корни, рецепты. Печати они не найдут.

Под вязью впервые за день стало тихо, и я поняла, что сделала правильно.

Стук в дверь раздался под вечер, когда я уже засыпала песком жестянку. Не громкий, сухой, костяшкой пальца, и я сразу поняла, что это не стражник и не Брон. За стражником так не стучат, за Броном стучат дважды, а потом ждут разрешения войти.

Я отряхнула колени и подошла к двери.

— Кто?

— Глеб.

Голос был ровный, с той хрипотцой, которая появлялась у него после долгой верховой езды или после разговора с советом, где он говорил мало, а слушал много. Я отодвинула засов и отступила в сторону, потому что не хотела оказаться с ним лицом к лицу в дверном проеме, где нас мог увидеть любой прохожий.

Он вошел, отряхнул с плеча мокрый снег и остановился у порога, не проходя дальше. Вид у него был такой, будто он не спал эту ночь, и глаза покраснели не от ветра. Он смотрел на стол, где лежали подписи, на медную копейку поверх последнего листа, на чернильницу с засохшим пером.

— Я был в совете, — сказал он. — Они проголосовали за опись имущества. Три голоса против одного. Мой был против. Они все равно подали запрос.

— Я знаю, — ответила я. — Никита приезжал час назад.

Он кивнул, будто ожидал этого, и провел ладонью по лицу.

— Лада, — он впервые за весь день назвал меня по имени, и голос у него был такой, будто он пробовал его на вкус и оно ему не понравилось. — Я прошу тебя об одном. Не уходи сегодня ночью. Дай мне три дня.

— Зачем?

— Я хочу вызвать Брона на суд стаи. По уставу старейшин, по пункту о подделке метки, о том, что совет шесть лет держал меня в неведении. Если я подам вызов сейчас, до твоего ухода, совет не сможет сослаться на то, что ты сбежала. Ты будешь здесь как свободная женщина, а не как жена, которая бросила мужа.

Три дня. Три дня в его доме, под его крышей, с его именем на конверте у Марьяны.

— Ты думаешь, я не хочу уйти? — спросила я наконец.

— Я думаю, ты хочешь уйти так, чтобы уйти по праву, — ответил он, и в этих словах не было ни капли его обычной властности, только усталость и что-то похожее на стыд. — Я тоже этого хочу. Дай мне три дня, Лада.

Я посмотрела ему в глаза и впервые за долгое время увидела в них не приказ, а просьбу. Три дня мне не изменят ничего. Три дня ему не вернут ничего. Но три дня могут дать совету пощечину, которую он заслужил.

— Хорошо, — сказала я. — Три дня. Но ты войдешь в эту дверь только через стук. И ты не прикасаешься к моему сундуку, к моим листам и к моей печати. Печати в доме нет. Если совет спросит, она у хранительницы Марьяны.

Он сглотнул, и я видела, как напряглись жилы у него на шее.

— Я понял, — сказал он. — Спасибо.

Он не сделал шага ко мне, не протянул руку, не попытался коснуться моего плеча. Просто развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я задвинула засов и прислонилась к нему спиной, чувствуя, как дерево холодит лопатки.

Три дня. Я дала ему три дня, и впервые за шесть лет почувствовала, что это я, а не он, распоряжаюсь временем.

Глава 9 Разговор после совета. Перед свидетелями

Я отодвинула засов на двери траворезной и почувствовала, как Марта за моей спиной едва заметно выдохнула. Узел с ее вещами стоял у порога, и я знала, что в нем: чугунок, разделочная доска, запасная рубаха и небольшой мешочек с сушеными корнями, которые она собрала по моему списку. В кармане моего фартука лежали нож для корней и кожаный футляр с печатью травницы. Ключ от окна у ледника я забрала ночью, когда меняла замок. Теперь ключ грел мне бедро сквозь ткань, и я не собиралась его отдавать.

— Идем, — сказала я Марте. — В калитку через задний двор. Тимоша уже у Дарины, я отправила его с рассветней корзинкой. Ступай прямо к Олексихе, скажи, что я приду к вечеру. Если спросит, кто чужой, покажи записную книжку.

Марта кивнула и пошла по тропинке вдоль забора, не оглядываясь. Я проводила ее до поворота и вернулась в траворезную через малое окно. Нужно было закончить то, что нельзя бросать.

На столе лежали листы