Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Никита посмотрел на меня долго, потом кивнул. Сел за стол, достал свою чернильницу, лист бумаги. Мы писали заявление вместе, по пункту вольницы, со ссылкой на статью шестую. В заявлении я указала сломанное плечо, побои сыну, попытку забрать ключ от кладовки. Свидетели: Олексиха, я, Марта. Подпись Никиты как поверенного, моя как принимающей стороны.

Катя проснулась, когда мы запечатывали заявление.

— Ты понимаешь, что он не простит, — сказала она.

— Простит. Когда узнает, что я написала в заявлении. Потому что в заявлении написана правда. Он не простит правду, но он не сможет сделать вид, что ее не было.

Никита забрал заявление, обещал отнести в реестр к вечеру. Я проводила его до порога. На крыльце стоял Степко, прижимая к груди перевязанную руку.

— Ты сегодня никого не пускала, кроме Кати и Никиты, — сказал он. — Я слышал, как стучали. Я думал, это он.

— Это не он.

— А если придет?

— Тогда я буду здесь. И ты будешь здесь. И Марта. И ключ от кладовки. И заявление, которое уже у поверенного.

Степко помолчал.

— А если он приведет братьев?

— Тогда мы запрем дверь и будем ждать вольного суда. Я не открою ему, пока он не принесет мне бумагу, что он не тронет Катю. Если принесет, поговорим. Если нет, будет ждать под дверью.

Степко кивнул. Я вошла в траворезную, закрыла дверь на засов. Катя сидела на лавке, смотрела на ключ.

— Я не вернусь, — сказала она.

— Не вернешься. И я не вернусь. Мы обе.

Под вязью впервые за шесть лет стало не тяжело, а тепло. Сухое короткое тепло, как у маленького огня в закрытой печи. Я подошла к печи, подбросила полено.

* * *

Вечер пришел быстро. Я мыла руки в тазу, когда услышала шаги. Не Степко, тот ступал легко, по-детски шаркая пятками. Не Марта, та ходила тяжелее, припадая на левую ногу. Эти шаги были ровные, низкие, медленные, и я узнала их раньше, чем увидела человека.

Глеб остановился у крыльца, на три ступени ниже порога. Я вытерла руки о фартук, сняла его, повесила на гвоздь. Потом подошла к двери и открыла ровно на ширину ладони.

Он был без плаща, в серой рубахе с расстегнутым воротом, без альфовой цепи на груди. Под глазами лежали тени, на левом виске та самая седина, которую я уже видела утром.

— Я не впущу тебя.

Он кивнул.

— Я принес не это.

Он достал из-за спины узел, небольшой, перевязанный сыромятной бечевой. Положил на нижнюю ступеньку, выпрямился.

— Это банное мыло, с мятой. Катя им пользовалась в нашем доме. Я подумал, что ей сейчас нужно что-то знакомое.

Я смотрела на узел. Катя пользовалась этим мылом. Значит, он знал, где она, у кого, с чьего разрешения. Значит, кто-то из дома, Дарина, Марта или Зина, уже сказал ему, что у меня в лечебнице спит чужая жена со сломанным плечом.

— Кто тебе сказал?

— Тарас Шум. Он приходил ко мне в совет час назад. Плакал, просил вернуть ему жену. Утверждал, что она у меня.

— А она у тебя?

— Нет. Она у тебя.

— И что ты ему сказал?

— Что я не альфа его жене. Что если он тронет хоть один волос на голове Кати, я подам на него в вольный суд сам, как свободный мужчина.

— Зачем ты здесь, Глеб?

— Я здесь, потому что ты узнаешь про подделку метки раньше, чем я успею тебя предупредить. И я хочу, чтобы ты узнала от меня. Чтобы это не пришло через Марту, через поверенного, через Брона.

Я открыла дверь шире, ровно настолько, чтобы он видел комнату: Катю на лавке под рваным одеялом, Степка у печи, Марту в углу с чугунком. Потом закрыла снова, но не до конца.

— Скажи.

— Метка истинности, которую мне поставили шесть лет назад, была заказана советом. Я узнал вчера ночью, когда Брон при мне зачитывал старые бумаги. Они хотели привязать меня к чужой волчице политическим браком. Метка была не моя. Не твоя. Нарисованная тремя старейшинами, в том числе Броном. И она уже распадается. Поэтому я публично назвал Инессу, потому что совет подставил меня под скорый позор, и я не знал, как его избежать.

Я молчала. Под вязью горело. Где-то в глубине груди шевельнулось что-то третье, чему я пока не знала названия.

— Ты знал. Шесть лет ты знал, что наша метка ненастоящая.

— Я не знал. Я узнал вчера. Поверь или нет. Я не прошу прощения. Я прошу, чтобы ты дала мне три дня для подачи вызова Брону на суд стаи. Пока ты еще в этом доме как свободная женщина.

— Я дам тебе три дня. У меня заявление на Катю Шум, которое уйдет в реестр к вечеру, и мне нужно, чтобы совет был занят мной, а не мной и Тарасом одновременно.

Он кивнул. Сделал шаг назад.

— Лада. Если ты узнаешь что-то раньше меня, скажи мне. Я устал узнавать от чужих.

— Я ничего тебе не должна.

— Знаю. Я не прошу. Один раз.

Я закрыла дверь. Засов лежал на полке, я не стала его задвигать. Катя шевельнулась, открыла глаза.

— Это твой бывший муж?

— Мой бывший муж.

— Он принес тебе мыло?

— Тебе. С мятой.

Катя помолчала.

— Хороший мыл.

— Хороший.

* * *

Стук в дверь раздался через час, негромкий, уверенный, чужой.

— Кто?

— Никита Рой. У меня к вам срочная бумага, и я бы хотел войти до того, как сюда придет Тарас Шум.

Я сняла засов. Никита вошел быстро, без поклона, с кожаной папкой под мышкой. Невысокий, сухой, с аккуратной бородкой и глазами человека, который привык считать чужие деньги. Положил папку на стол.

— Тарас Шум подал в совет заявление на возвращение жены. Утверждает, что вы удерживаете Катю Шум против ее воли и против воли мужа. У него подпись двух свидетелей из деревни Моховая, которые видели, как Катю вносили в ваш дом на носилках.

— Она не его жена. Она пациентка. У нее сломано плечо и прокушено предплечье. Она пришла сама, потому что в доме Шума ей не дали воды.

— Знаю. Я принес вам копию заявления, потому что по уставу вольницы поверенный обязан вручить копию ответчику до того, как совет начнет рассматривать дело.

Я взяла лист. Почерк крупный, грубый. «Прошу совет вернуть мне жену Катерину Шум, ныне находящуюся в доме травницы Лады Рейн против своей воли. Утверждаю, что травница удерживает жену незаконно,