Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

колене, читаю последнюю строку: не действительно без подписи граничной вольницы. Кладу свиток рядом с корзиной. Бумага с печатью оленя и чистая пеленка, на которой спит подкидыш, — они теперь лежат рядом на одной лавке, и я впервые понимаю, что это и есть мой настоящий реестр.

За стеной хрустит снег — кто-то идет к крыльцу. Шаги тяжелые, осторожные, незнакомые. Я встаю, прикрываю корзину шалью, иду к двери.

На крыльце стоит Вера Северова. В дорожном плаще с меховым воротником, в котором я узнаю свой старый, из дома Ардена. Без охраны. Одна.

— Пустишь? — говорит она тихо.

— Нет, — говорю я.

Она не уходит. Стоит и смотрит на меня, и впервые в ее глазах я не вижу ни расчета, ни злости. Только усталость и страх.

— Я знаю, кто его мать, — говорит Вера.

— Я тоже знаю.

— Она просила меня забрать его. Увезти в стаю. Сказала, что иначе ее убьют.

— Кто убьет?

— Муж.

Мы молчим. Снег идет. Под вязью у меня на запястье становится тяжело и холодно.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я.

— Потому что ребенка у меня заберут, — говорит Вера. — А у тебя — нет.

— С чего ты взяла?

— Потому что у тебя уже есть мой ребенок. Уже есть мой ребенок. Я это вижу по тому, как ты его держишь.

Я не отвечаю. Стою в дверях, и в первый раз за все время, что мы знакомы, я вижу в Вере Северовой не советницу по ритуалам и не новую избранницу Глеба. Я вижу женщину, которая тоже бежала босиком по снегу и положила своего ребенка под чужую вербу. И теперь стоит на моем крыльце, и не знает, как войти.

— Вера, — говорю я наконец. — Если ты войдешь в этот дом, ты войдешь как свидетель. Не как гостья. Не как сестра. Как свидетель. Я запишу каждое твое слово. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — говорит она.

— Тогда входи.

Я отступаю в сторону. Вера Северова входит в мою лечебницу, и под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится ровно и тихо, будто там, под старой печатью, наконец просыпается что-то, что я уже похоронила.

Вера стряхивает снег с воротника моего же плаща, и я смотрю, как тает снежинка на черном меху, и думаю: чужой мужской запах на нем выветрился, остался только дорожный холод и чуть-чуть лаванды. Она входит в сени, останавливается у порога, и я вижу, что она считает комнату так же, как я когда-то считала свою траворезную: где выход, где нож, где ребенок. Я прикрываю дверь в боковушку спиной, ладонью удерживаю скобу, и Вера не делает шага к ней. Это первое, что она делает правильно.

— Садись, — говорю я, показывая на табурет у печи. — Сюда. К свету. Чтобы я видела твое лицо.

Она садится. Складывает руки на коленях, и я замечаю, что пальцы у нее длинные, холеные, но под ногтем большого пальца — засохшая кровь. Не своя. Я знаю, как пахнет чужая кровь, и запах железа от нее идет слабый, но я не спрашиваю пока.

— Говори, — говорю я. — Медленно. С именами. С датами. С тем, что ты сама видела, отдельно от того, что тебе сказали.

— Катя Шум пришла ко мне третьего дня на рассвете, — говорит Вера, и голос у нее ровный, но я слышу трещину на слове рассвете. — Босиком. В одной рубашке поверх исподнего. Живот уже опустился. Она стучала в мое окно, и я открыла, потому что думала — беда.

— Ты живешь в Моховой?

— Снимаю угол у вдовы Брон. Той самой. Нет, не у того. У женщины. Вдова Брон, по мужу, по деду. Плачу ей за угол и за молчание. — Вера смотрит на меня. — Я не советница, Лада. Я живу в чужой деревне и сплю на чужой подушке, и стая платит мне за то, чтобы я была удобной.

Я молчу. Жду.

— Катя родила у меня, — продолжает Вера. — На полу, в моем углу. Я резала пуповину своим перочинным ножом, перевязывала ниткой из рубашки. Ребенок был синий, я думала — не закричит. Заплакал. Катя лежала, смотрела в потолок, и говорила: забери его. Увези в стаю. Спрячь. Скажи, что он мертвый. Скажи, что ты нашла его у ручья. Скажи что угодно. Она не хотела, чтобы муж нашел ребенка. Муж у нее — Роман Шум, волк из северной стаи, брат старшего советника.

Я знаю Романа Шума. Я шила ему рваную рану на предплечье два года назад, когда он поругался с пьяным соседом в кабаке. Руки у него тяжелые, глаза пустые. Если он бьет жену так же, как бьет кулаком по столу, то у Кати перелом плеча, который я лечила, — это минимум.

— Что было потом? — спрашиваю я.

— Потом она ушла, — говорит Вера. — На рассвете. Сказала: я вернусь, когда узнаю, что ребенок в безопасности. Оставила мне полотенце с родовым знаком Шумов, вышитым красной ниткой, и медную копейку. Я держала ребенка сутки, потом поняла, что не прокормлю. Молока у меня не пришло. Пошла к Зине. Сказала, что нашла у ручья. Зина поверила, потому что она из тех, кто верит, что дети приходят из-под вербы.

— А муж Катин?

— Ищет. С ножом. С собакой. С людьми. — Вера смотрит на свои руки. — Если он узнает, что я взяла ребенка, он убьет меня. Если узнает, что ребенок у тебя, убьет нас обеих. Но не сейчас. Сейчас он ищет у ручья.

Я киваю. Встаю, иду к печи, наливаю в ковш воды из чугуна, ставлю на угли. Не оборачиваясь, говорю:

— Сколько ты хочешь за молчание?

— Нисколько, — говорит она тихо.

— Встань, — говорю я, и она встает, и я поворачиваюсь к ней, и ковш у меня в руке, и пар идет мне в лицо, и я впервые за шесть лет смотрю на эту женщину так, как смотрит травница на больного, а не как жена на соперницу. — Снимай плащ.

— Что?

— Плащ. Снимай. Мне нужно посмотреть, не ранена ли ты. И мне нужно, чтобы ты положила его на лавку, а я накрыла бы ребенка, потому что в доме холодно, а у меня есть только моя шаль.

Она медленно расстегивает застежку. Плащ скользит на лавку, и под ним простая холщовая рубаха, и на шее у Веры — тонкий розовый шрам, свежий, заживающий, будто кто-то держал ее за горло и не отпускал. Я подхожу близко, беру за подбородок, поворачиваю голову. Шрам глубокий. Это мужская рука, и когти, и стая. Я