Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Дарина сидела на лавке у печки, вымыв руки, в чистом переднике. На коленях у нее лежал мой сверток с полотенцем Шумов, тот самый, с родовой меткой. Я узнала его раньше, чем увидела лицо Дарины. Зина стояла у окна, прижимая к груди запеленатого младенца. Мальчик. Жив. Уже вымыт, перевязан, на крохотном запястье красная нитка амулета от сглаза.

Дарина подняла на меня глаза, потом перевела взгляд за мое плечо, на Романа Шума, и лицо ее окаменело.

— Вот и отец, — сказала она негромко. — Здравствуй, Роман.

Роман Шум остановился в дверях, белый как мука. Смотрел на сверток у Зины, руки у него затряслись по-настоящему.

— Это мой, — сказал он сипло. — Мой сын.

— Твой, — согласилась Дарина. — Иди сюда, не стой в дверях.

Роман сделал шаг, другой, подошел к Зине. Зина посмотрела на меня, я кивнула, она осторожно положила младенца Роману на руки. Роман взял его, прижал к груди, закрыл глаза. По лицу у него потекли слезы, он не вытирал их, и никто не подал ему платок.

Я ждала. Марта ждала у порога. Дарина сложила руки на коленях поверх полотенца и молчала. Прошла минута, другая. Мальчик у Романа на руках чихнул, закряхтел и затих.

— Катя, — сказал Роман, не открывая глаз. — Катя где?

Тишина в избе стала тяжелой, как мокрый снег.

— Ее здесь нет, — сказала Дарина.

Роман открыл глаза.

— Где она?

— Не знаю, — повторила Дарина. — Ко мне третьего дня приходила Вера Северова, принесла этого мальчика в полотенце и медную копейку. Сказала, что Катя родила сама, что у тебя поднялась рука, что она уходит. Копейку, Вера сказала, Катя оставила в знак того, что возвращаться к тебе не намерена. Это все, что я знаю. Если хочешь, советуйся с Ладой, она записывает показания.

Роман перевел на меня мутные, мокрые глаза.

— Ты, — сказал он. — Это ты Вере сказала забрать ребенка?

— Нет, — сказала я. — Вера пришла ко мне вчера с ребенком на руках. Я приняла его на крыльце, зашила ей рваный шрам на шее, записала с ее слов показания. Я не отдавала приказа. Я сделала свою работу.

— А Катя?

— Кати я не видела с тех пор, как вышла из боковушки. Если хочешь, я буду искать. Но не для того, чтобы вернуть ее тебе. Для того, чтобы спросить, как она хочет назвать сына. И если она скажет уйти, я запишу это под печатью и положу тебе на стол.

Роман молчал долго. Мальчик у него на руках сладко засопел, причмокивая.

— Тогда пусть Зина его кормит, — сказал он наконец. — Я за ним приду через неделю. Дам ей серебра на молоко. Не трону никого. Я не зверь. Я отец.

Он поцеловал сына в макушку, отдал обратно Зине, повернулся и пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Спасибо, травница, — сказал он глухо. — Серебро, что я у тебя на крыльце оставил, возьми себе. За работу. За правду.

Вышел. Тяжелые шаги по крыльцу, скрип калитки. Мы услышали, как он кличет Серого, как собака скулит, как он ей говорит: «Тихо, домой».

Я села на лавку, потому что ноги у меня не держали. Марта подошла, сняла с меня платок, накинула свой. Дарина встала, подошла ко мне, положила руку на плечо.

— Ты молодец, — сказала она. — Я вчера записала полотенце и копейку в свой реестр. Если Роман поднимет руку на Катю, когда та вернется, у нас будет свидетельство, что она ушла добровольно.

— Спасибо, — сказала я.

— Держись, — сказала Дарина. — Олег Брон не успокоится. Я слышала, он послал гонца к Марьяне с требованием вернуть печать травницы из-под твоей подписи. Узнай у Марты, не приходил ли сегодня кто из стаи.

Я кивнула. Голова была тяжелая, но ясная. Впервые за три дня я знала, что ребенок жив, что Роман Шум его не унесет, что Катя ушла по своей воле, что Вера не лгла, что Дарина рядом, что Марта рядом, что Зина кормит мальчика, что Степко сидит дома с собакой и ждет меня.

Я встала, накинула платок, вышла на крыльцо. Зорька стояла у калитки, мохнатая от утреннего инея. Сегодня совет объявит свой ответ, а я должна быть в лечебнице, когда он придет.

Серый лог, раздвоенный от росы, лежал на дороге у Зининой калитки. Не Романов. Чужой. Я придержала Зорьку, свесилась с седла, рассмотрела след. Когти большие, подушечки стерты, как у гончей, но лапа тяжелее. Не собака. Оборотень. Кто-то из стаи приходил сюда раньше нас.

Я соскочила с лошади, толкнула калитку плечом. Зина стояла на крыльце, прижимая младенца к груди, лицо серое. На ступеньке ниже, нахохлившись, сидел Тимоша и прижимал к боку длинную жердь, которую обычно держал для подпорки сушил. Руки у него не тряслись, но жердь он сжимал так, что костяшки побелели.

— Где Дарина? — спросила я.

— В избе, — сказал Тимоша. — Там гонец от совета. С печатью. Отказался пить воду, сидит на лавке, ждет тебя.

Я отдала ему повод, прошла сени, открыла дверь.

В горнице на лавке у окна сидел Олег Брон собственной персоной. Не гонец. Он сам. Без свиты, без стражников, в дорожном плаще, перепачканном грязью по дороге. На столе перед ним лежала моя сумка с печатью травницы, та, которую я оставляла в траворезной дома Ардена. Он привез ее лично.

Рядом с Броном, на принесенной из соседней избы табуретке, сидела Марта, бледная, с опухшими глазами, в платке, завязанном низко на лоб. Руки сцеплены на коленях. Между ними на столешнице лежал мой реестр долга, тот, что я сшила вчера, с подписью Марты как свидетеля. Брон раскрыл его на странице с итогом, и палец его, сухой, с желтым ногтем, лежал на цифре «три тысячи серебром».

Дарина стояла у печки, скрестив руки, и молчала. Она не уступила Брону ни куска хозяйской инициативы: вода на столе была Зинина, лавка, на которой сидел Брон, была ее, табуретка Марты принесена из соседней избы. Она ждала меня.

— Лада, — сказал Брон, не вставая. — Сядь. Разговор будет короткий.

Я не села. Подошла к столу, забрала свой реестр из-под его пальца, закрыла, положила рядом с сумкой. Медленно, глядя ему в глаза. Он позволил. Это само по себе было непривычно.

— Совет, — сказал Брон, — прочитал твою запись. Совет не признает долга в три тысячи серебром. Жена не получает платы за работу в доме мужа. Это не торговля, это уклад. Совет напоминает, что ты ушла из дома добровольно, печать травницы тебе не принадлежит по праву стаи, и потому возвращается