Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я загородила люльку собой. Тогда объясни, почему совет знает о ребенке раньше матери, сказала я. И где сейчас Катя.

Он выпрямился, и злость снова вернулась в его глаза. Это не твое дело, сказал он. Катя моя жена, ребенок мой. Я забираю его домой.

Домой, повторила я. В дом, где у нее сломанная лопатка и шрам на затылке от твоего ухвата. Я зашивала ей плечо, Роман. Я видела, как ты ее держишь.

Он шагнул ко мне, и я не отступила, и он остановился, потому что я не отступила. Тогда ты выбираешь, сказал он тише. Либо ты отдаешь ребенка, либо я иду к Брону и говорю, что у тебя в доме незаконный приемыш стаи Ардена. Совет решит, что ты прячешь чужую кровь.

У меня нет чужой крови, сказала я. У меня молодая мать, которая сбежала от мужа, и грудной младенец, которого она родила в моей боковушке. Это не преступление, Роман. Это беда.

Он молчал, и я видела, как он смотрит то на люльку, то на меня, и в нем ломается что-то, что я не могла починить ни одним отваром. Тогда верни мне хотя бы Катю, сказал он наконец. Верни жену, и я забуду дорогу сюда.

Я покачала головой. Кати у меня нет, сказала я. Она ушла третьего дня на рассвете и оставила ребенка. Я не знаю, где она.

Когда шаги Романа затихли за забором, я еще долго сидела на лавке с младенцем у груди и слушала, как ровно стучит его сердце. Потом встала, переложила ребенка в люльку и накрыла лоскутным одеялом, подоткнув края под бока. Он сразу затих, только слюнявый кулак остался торчать наружу, и я невольно улыбнулась, потому что этот жест был точь-в-точь как у Кати, когда она засыпала на моей кушетке после зашивания плеча. Я погладила его по макушке и сказала ему в волосы: потерпи, маленький. Я что-нибудь придумаю.

В сенях пахло лавандой и дымом, и под вязью впервые за шесть лет я услышала не его шаги, а свой пульс, и он был ровный и сильный, и вторая линия под кожей проступила яснее, и я впервые подумала, что это и есть моя волчица, не чужая, не его, а моя, которая проснулась, потому что я перестала быть удобной. Я наклонилась к младенцу и тихо сказала ему в макушку: мы справимся. И это прозвучало почти как клятва.

Тимоша выглянул из задних сеней с топором в руках, который успел стянуть с задней стены.

Ушли? спросил он.

Ушли, сказала я. Но вернутся. Не сегодня, так завтра.

Он опустил топор и посмотрел на люльку. Это его сын?

Его, сказала я. И Катин. И мой, пока я его кормлю.

Тимоша хмыкнул и поставил топор в угол. Я смотрела, как он это делает, и думала, что он уже понимает про эту избу больше, чем я хотела бы ему знать. Совет знает про ребенка, сказала я. Значит, знает и про Катю. Если Роман донесет, что я прячу младенца стаи Шумов, Брон получит повод закрыть лечебницу до суда.

А если он не донесет? спросил Тимоша.

Он донесет, сказала я. Он злой и любит совет больше, чем сына. Это я уже видела по тому, как он держал Катю за волосы, когда притащил ее ко мне зашивать плечо. Такие мужчины не прощают, что у них отняли.

Тимоша присел на корточки у люльки и осторожно потрогал край одеяла. А Катя где?

Я покачала головой. Не знаю. Ушла третьего дня и не вернулась. Зина говорит, у ручья видели женщину с ребенком на руках, а потом только женщину без ребенка. Я думаю, она бросила его под вербой и пошла дальше. Может быть, к Дарине Сокол. Может быть, вовсе из земли.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я впервые увидела в его глазах не дерзость, а усталость. Я знал такую мать, сказал он тихо. Моя. Она меня под вербой и бросила.

Я села рядом с ним на корточки и положила ладонь ему на затылок, и он не стряхнул мою руку, и это было больше, чем он давал мне за все время. Мы тебя не бросим, сказала я. Ни тебя, ни его.

Он встал, отряхнулся и пошел в задние сени за дровами, а я осталась у люльки и стала думать, что делать дальше. Совет узнает о ребенке к вечеру, если не к утру. Брон получит повод прийти сюда с двумя советниками и стражей и потребовать выдачи младенца как члена стаи Шумов. Я могу сослаться на врачебную тайну и долг травницы перед матерью, но совет не признает тайны выше своего слова. Мне нужна подпись вольницы под моей лицензией, и нужна она сегодня, а не через неделю.

Я встала, подошла к столу, открыла реестр больных и нашла запись Дарины Сокол, сделанную мной три дня назад: разрыв связок правого плеча у мальчика-полукровки, зашито, перевязано, мать довольна, подпись матери получена. Под записью стояла кривая подпись Дарины и оттиск ее личной печатки, маленькой, с изображением совы. Это была подпись лекаря, признающего мою работу. Я подумала, что если я сегодня донесу реестр до Дарины и попрошу ее поставить печать под моей лицензией как независимый лекарь вольницы, то у меня будет две подписи из пяти нужных. Катя Шум дала третью, когда я зашивала ей плечо и она расписалась в книге больных. Олексиха могла дать четвертую, если я принесу ей реестр. Пятую я надеялась получить от самой вольницы, если совет не успеет перехватить.

Я взяла реестр, завернула в чистую тряпицу и положила в кожаный мешок. Потом сняла с шеи ключ от траворезной, который таскала на шнурке под рубашкой, и повесила его на гвоздь у двери. Тимоша с любопытством посмотрел на ключ. Если я не вернусь к ночи, сказала я, отнеси ребенка к Дарине. Она примет.

Он нахмурился. А ты?

Я пойду к Дарине сама, сказала я. И к Олексихе. И, если успею, к Марьяне в вольницу. Мне нужны подписи сегодня, пока совет не опомнился.

Ты пойдешь одна? спросил он.

Одна, сказала я. Если я возьму младенца с собой, Роман меня выследит. Если возьму тебя, он поймет, что я ушла за помощью, и успеет раньше. Так что сиди здесь и качай люльку, если он заплачет. И никого не впускай, кроме Дарины.

Он кивнул, и я видела, что ему страшно, но он не