Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

сказал этого вслух, и я была ему за это благодарна. Я накинула плащ, поправила печать в кармане фартука, чтобы она была под рукой, и вышла на крыльцо. Утренний свет был еще сизым, и трава на обочине блестела от росы, и под вязью на моем запястье тихо пульсировала вторая линия, и я впервые за шесть лет чувствовала, что эта линия моя.

Он ударил кулаком по косяку, и с потолка посыпалась труха, и младенец проснулся и заплакал тонко, как котенок, и я подхватила его, прижала к груди и отвернулась к окну, чтобы Роман не видел моего лица. Уходи, сказала я. И не приходи больше. Если хочешь видеть сына, приходи один, без собаки и без людей, и стучи тихо. Я впущу тебя.

Он постоял еще минуту, глядя на меня и на ребенка, и я видела, как в нем злость проигрывает чему-то большему, и он ушел, тяжело ступая по крыльцу, и я слышала, как за забором заскулила его собака. Я дождалась, пока стихнут шаги, и только тогда опустилась на лавку с ребенком на руках, и он сразу затих, и я почувствовала, как его крохотное сердце бьется в мою ключицу.

Глава 13 Письмо на столе. Новый след

Кольцо лежало в жестянке из-под мази, и я впервые за шесть лет смотрела на него как на чужое. Серебро потемнело, на внутренней стороне осталась моя кожа, когда я в последний раз снимала его на ночь, чтобы не давило, и забывала надеть до утра. Потом перестала снимать. Потом перестала замечать, что оно есть. Сейчас оно лежало ровно посередине стола, и свет от масляной лампы ловил царапину на ободке, которую я не помнила.

Я подвинула кольцо к краю, чтобы оно не мешало письму. Пальцы у меня были холодные после родов, под ногтями темнела сухая кровь, и я впервые за день обрадовалась этому. Пусть руки пахнут работой, а не мной. Марта унесла корзину с ребенком к печке, задернула занавеску и ушла варить отвар для Кати Шум. Тимоша должен был вернуться от Дарины к вечеру с ответом.

Под вязью на запястье впервые за шесть лет пульсировала вторая тонкая линия. Не в такт шагам Глеба, который ушел от меня два часа назад, а в такт моему собственному дыханию. Я прижала большим пальцем запястье и почувствовала, как под кожей что-то медленно проворачивается, как ключ в замке, который не открывали. Не больно. Страшно. Я отняла руку и заставила себя думать о деле.

Стук в дверь был тихий, почти вежливый. Так стучат люди, которые не уверены, что им откроют. Я вытерла руки о фартук, подошла к двери, но не открыла.

Кто там.

Тимоша. Он говорил шепотом, и в голосе была та осторожная нотка, с которой дети сообщают взрослым дурные новости. Я отодвинула засов.

На крыльце стоял Тимоша, а за его спиной Вера Северова в дорожном плаще, с мокрым от снега капюшоном и красными от холода пальцами. Вера держала на руках сверток, и сверток шевелился и тихо скулил, не по-детски, а так, как скулят от голода щенки.

Я не шевельнулась. Посмотрела сначала на сверток, потом на Веру. У нее под глазами лежали тени, которых я раньше не видела, и шрам на шее под дорожной повязкой явно ныл. Она не спала эту ночь, и от нее пахло чужими духами, дешевыми, какими пахнут женщины, когда хотят заглушить свой собственный запах.

Это не подкидыш, сказала я. Это ребенок.

Вера кивнула. Губы у нее были сжаты так плотно, что кожа вокруг рта побелела.

Помоги ему. Голос у нее сел, и она кашлянула, чтобы прочистить горло. У него жар, я везла его по морозу, он не ел со вчерашнего утра, и я не знаю, кто это сделал. Не знаю, чем его поили. Он у меня не ест, а я не умею.

Тимоша молча посторонился, и я увидела лицо ребенка. Ему было года полтора, может два, щеки в красных пятнах, губы сухие и потрескавшиеся, волосы слиплись от пота. Я потянулась к нему, и Вера отдала сверток так поспешно, что я едва не уронила его. Он был горячий, как маленькая печка, и сердце у него билось слишком часто.

Заходи, сказала я Вере. Быстро.

Она переступила порог, и я сразу почувствовала запах. Не ребенка. Под повязкой на ее шее ткань была мокрой, и когда она сняла капюшон, я увидела, что повязка пропиталась не водой. Кровь. Свежая, темная, такая, какая идет из раны, если шов разошелся.

Кто это сделал, повторила я.

Вера посмотрела на ребенка у меня на руках, потом на меня, и я впервые увидела у нее в глазах что-то похожее на правду.

Олег, сказала она. Олег Брон. Сегодня на рассвете. За то, что я подписала тебе свидетельство подделки метки.

Я поставила сверток с ребенком на стол, прямо на чистую тряпку, которую приготовила для перевязки. Он закряхтел и потянулся к ложке, и я поняла, что он хочет пить, а не есть. Тимоша молча подал мне ковш с водой, и я стала поить ребенка по капле, как пою больных после долгой горячки. Вера стояла у двери, не решаясь сесть, и кровь у нее из-под повязки стекала по вороту плаща.

Раздевайся, сказала я ей. Садись на лавку. Тимоша, принеси чистую повязку и можжевеловую мазь из сундука, вторую банку слева.

Она сняла плащ, и я увидела, что рубашка у нее на плече тоже мокрая от крови. Когда я отвернула повязку, шов, который я наложила вчера, действительно разошелся, но не весь. Его развели. Узлы были срезаны, ровно и аккуратно, как режут тесьму на старом платье. Это не случайность. Это не движение, не кашель, не неловкость. Кто-то взял ножницы и аккуратно снял мою работу, чтобы рана открылась снова.

Ты была у Брона, сказала я. Зачем.

Она молчала, и я не торопила. Ребенок пил воду, и я слышала, как у него в горле что-то булькает, нехорошо, по-гнойному. Но сейчас я ничего не могла сделать, пока не закончу с Верой, потому что кровь из шейной раны текла сильнее, чем мне показалось вначале. Если перевязать и прижать, остановлю. Если нет, к утру она не встанет.

Он сказал, что я предала совет, сказала Вера, не поднимая глаз. Сказал, что подпись свидетеля подделки это измена роду. Сказал, что лично проследит, чтобы меня вернули в стаю, как возвращают овец, и