Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я выпрямилась, подошла к двери, отодвинула засов и вышла на крыльцо. Снег валил хлопьями, и на крыльце стоял Глеб, без плаща, в одной рубашке, и у него в руках была моя печать, которую я только что запечатала в письмо, и он сжимал ее так, что у него на костяшках побелела кожа, и он не ушел, и он не постучал, и он просто стоял и ждал, пока я его увижу.

Ты не постучал, сказала я.

Нет, сказал он. Я хотел увидеть, что ты выйдешь, до того, как войду. У меня второе письмо. Его никто не перехватит. Я отнесу его сам.

Глава 14 Ключ от кухни. Цена правды

Глеб пришел к моей двери, как будто все еще имел на это право.

Я услышала его шаги по крыльцу раньше, чем стук в дверь. Тяжелые, размеренные, привычные. Так он ходил по дому Ардена, так входил в траворезную, когда хотел сказать, что обед подан и мне пора. Мои руки на миг замерли над замком, потом я отложила связку и выпрямилась. На столе у окна остывал отвар для Веры, рядом лежало письмо хранительнице Марьяне с просьбой о разводе по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца. Внизу листа, под моей печатью травницы, стояла подпись Веры Северовой как свидетеля подделки метки. Эту подпись она поставила час назад дрожащей рукой, и я впервые за неделю поверила, что совет можно бить его же оружием.

Стук раздался. Негромкий, но уверенный, тем самым стуком, которым мужчина стучит в собственную дверь.

— Лада, открой. Нам надо поговорить.

Я вытерла руки о фартук, посмотрела на Тимошу. Он сидел на корточках у печи, прижимая к себе сверток с сушеными корнями, и смотрел на меня исподлобья, как будто ждал приказа бежать через черный ход. Вера, бледная, с повязкой на шее, подняла голову от миски с водой, в которой размачивала хлеб для ребенка Шумов. Корзина с младенцем стояла за печкой, и из нее доносилось тихое сопение, слишком ровное для здорового новорожденного.

— Я открою, — сказала я. — Сидите здесь.

Дверь я открыла не до конца, оставив цепочку. В щели виднелась только его грудь в дорожном плаще с меховым подбоем, сапоги в грязи Моховой, и его руки, плетью висящие вдоль тела. Шесть лет я просыпалась от запаха этого меха, от шороха этой ткани, от его дыхания, и теперь все это казалось чужим реквизитом из чужого спектакля.

— Говори отсюда.

— Впусти меня. — Голос ровный, приказной, привычный. Так он разговаривал со мной в траворезной, когда звал обедать. — Я только что от Брона.

— Ты пришел без стука. Опять.

Он промолчал. Я видела, как напряглись его пальцы, как чуть дернулась щека, когда он услышал про стук. В этом доме ему никто не говорил стучаться. Тут он был хозяином, тут к нему бежали, тут его ждали. Я ждала шесть лет. Больше не жду.

— Вера здесь, — добавила я тише. — И ребенок. Ты не войдешь к чужой женщине без приглашения, Глеб. Скажи, что сказал Брон, и уходи.

Он смотрел на меня через щель. Я видела его глаза, серые, как осенний лед, и в них впервые не было привычной уверенности альфы. Была усталость, была злость, и было что-то еще, чему я не хотела подбирать названия.

— Совет собирается завтра, — сказал он. — Брон хочет закрыть лечебницу до суда. Он узнал про ребенка Шумов.

— Я знаю.

— Лада, послушай меня. Если ты не вернешь жену Романа, они придут сюда с людьми. Я не успею остановить.

Я сняла цепочку и открыла дверь на ширину ладони. Внутри пахло отваром, хлебом и чужими духами — на Вере все еще держался запах ее собственных духов, которыми она душила воротник Глеба в доме Ардена. Я заметила, как он вдохнул этот запах, и мои пальцы непроизвольно сжались на косяке.

— Заходи, — сказала я наконец. — Раз пришел.

Он вошел, сразу заполнив собой маленькие сени, и остановился так резко, что я почти услышала, как он увидел Веру. Его глаза метнулись к столу, к листу с моей печатью, к подписи Веры внизу. Вера встала, и я заметила, как она машинально прижала руку к повязке на шее, прикрывая шрам, который я только утром зашила ей заново. Шрам, оставленный его меткой. Шрам, который шесть лет прятался под воротниками и украшениями, пока я не увидела его вчера на свету.

— Сядь, — сказала я Глебу, указывая на лавку у двери. — И ты, Вера, сядь. Тимоша, неси чай.

Глеб сел. Молча. Без обычного кивка, без жеста. Просто сел, как садится работник, которому указали место. Я осталась стоять. Между нами стол, на столе письмо хранительнице, кольцо брачной клятвы в жестяной коробке из-под мази и четыре строки реестра больных: Степко, Дарина, Катя, Ребенок Шумов. Моя лечебница. Моя работа. Моя правда.

— Брон приедет утром, — сказала я, не предлагая ему чая. — С людьми, с собакой, с приказом совета. Я знаю. У меня есть подписи трех деревень под лицензией, к вечеру будет четвертая. Олексиха обещала. Пятая придет из вольницы, если письмо дойдет до Марьяны.

— Лада, ты не понимаешь. Совет давит на реестр. Если они закроют лечебницу до суда, подписи не помогут.

— Совет давит на все, что не может купить. — Я смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было все, что я не сказала ему за шесть лет брака. — Метку они тоже не купили, Глеб. Они ее подделали. Вера подписала свидетельство, у меня в руках оригинал письма шестилетней давности из архива вольницы. Завтра утром у ворот лечебницы будет не только Брон. Там будет Марьяна, если совет не успеет ее перехватить. Там будут Олексиха и Дарина. Там будет Марта, которая шесть лет вела хозяйственные книги дома и может подтвердить, кто на самом деле готовил зелья для совета. И там будешь ты. Не альфа. Мужчина, который шесть лет жил в доме, где его жене врали про истинность.

Вера тихо всхлипнула и отвернулась к окну. Глеб посмотрел на нее, потом на меня, и я увидела, как что-то в его лице сдвинулось. Не сломалось, нет. Просто сдвинулось, как сдвигается камень в кладке, когда из-под него вынимают соседний.

— Что ты хочешь, Лада?

Вопрос прозвучал тихо, без привычного нажима. Я ждала