Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

на запястье вторая тонкая линия дрогнула и потеплела, как будто волчица повернулась во сне и ткнулась носом мне в кость. Я впервые за шесть лет не испугалась этого тепла. Я его ждала.

Шаги на крыльце раздались так тихо, что я услышала их только потому, что ждала. Не стук, не оклик, просто тяжесть чужого тела на рассохшейся доске. В печи треснуло полено, и я поднялась с табурета, прижимая к себе ребенка. Вера не проснулась, только повела плечом во сне и затихла.

Я подошла к двери, не открывая, и встала так, чтобы свет из окна упал на меня, а не на спящих за моей спиной.

Кто, сказала я в щель.

Глеб. Голос был низкий, без команды, без привычного нажима, и от этого у меня сжалось под ребрами. Я не открыла.

Что тебе нужно.

Поговорить.

Он сказал это так, будто пробовал слово на вкус и сам ему не поверил. Я положила ладонь на дверной косяк и почувствовала под пальцами шершавую сосну, холодную и чужую, и под ней, под вязью, вторая линия дернулась в ответ на его голос, не в такт шагам, а в такт тому, как он сказал мое имя полгода назад, когда звал меня к столу. Я сжала зубы.

Ты вошел в лечебницу без стука, сказала я через дверь. Ты видел чужую женщину на моей лавке. Ты увидел лист на столе. Ты знаешь, что я требую развода без вязи и предлагаю забрать кольцо.

Да, сказал он. Я знаю.

Тогда зачем ты здесь.

Потому что я не уеду, пока ты не скажешь мне в лицо то, что написала.

Я опустила глаза на ребенка. Он сопел мне в шею, и у него на левом боку темнела маленькая елка, которую совет хотел забрать себе. У меня за спиной спала женщина, которая этой елке приходилась если не матерью, то кровью рода. У меня на столе лежала жестянка с кольцом, которое шесть лет жгло мне палец через вязь. У меня под ребрами впервые за шесть лет дышала моя собственная волчица, и я не хотела, чтобы он это видел.

Я отодвинула засов.

Войди, сказала я. Тихо. У меня спят.

Он вошел, не снимая дорожного плаща, подбитого мехом, и в грязных сапогах, на которых засохла моховая глина. Он посмотрел на Веру, потом на ребенка у меня на руках, потом на меня, и я впервые за полгода увидела, как у него на скулах проступает та бледность, которую он обычно прятал под командным голосом. Он понял, что я не одна, и что то, что он сейчас скажет, будет услышано.

Сядь, сказала я и кивнула на лавку у двери.

Он сел. Не напротив, не рядом, а на самый край, как садятся в чужом доме, когда не уверены, что их оставят в этом доме. Плащ распахнулся, и я увидела на его вороте чужой запах, дорожный пот и ладан от Веры, и мои пальцы, державшие ребенка, свело так, что он всхлипнул во сне.

Я стояла у печи, спиной к огню, и смотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. Это была моя лечебница, мой огонь и мой ребенок, пусть и чужой, и на моей земле я была выше любого альфы.

Ты прочел письмо, сказала я.

Он кивнул. Не стал врать, и от этого мне стало хуже, потому что врать он умел красиво, а говорить правду в моем присутствии он начал только сейчас.

Я требую развода по обряду вольницы, сказала я. Без брачной вязи. С возвратом кольца. С правом на лицензию травницы, которую мне дали до тебя. С правом на этого ребенка, пока он болен. С правом на женщину, которую совет ранил у моего порога. Я не прошу у тебя разрешения. Я ставлю тебя в известность.

Он молчал. У него на руках, там, где шесть лет назад ставили печать истинности, я видела тонкий белый шрам, который он обычно прятал под браслетом. Сегодня браслета не было.

Глеб, сказала я, и от того, как я назвала его по имени впервые за полгода, у меня самой перехватило дыхание. Ты альфа. Ты привык решать. У тебя в совете Брон, у тебя в доме Вера, у тебя в стае женщины, которых ты не умеешь защитить. Ты пришел сюда не за мной. Ты пришел узнать, что мне нужно, чтобы совет не сожрал тебя вместе со мной.

Он поднял на меня глаза, и я впервые увидела в них не приказ, не расчет, а ту пустоту, которая бывает у мужчин, когда у них отнимают единственную работу, которую они умели делать хорошо, а именно решать за других.

Я не буду тебя спасать, сказала я. Я буду спасать себя, ребенка, Веру, свою лечебницу и свою волчицу. Если по дороге тебе достанется место в моей работе, я тебе его дам. Если нет, уходи.

Он встал. Он не подошел ко мне, не взял меня за руку, не сделал ни одного жеста, который я за эти полгода научилась ненавидеть. Он только опустил голову и сказал тихо, так, что я едва расслышала за треском полена.

Скажи, что мне делать.

Я посмотрела на него поверх головы ребенка, и вторая линия под вязью отозвалась не в такт его сердцу, а в такт моему, и впервые за шесть лет мне не нужно было, чтобы он стучал в мою дверь, чтобы почувствовать, что я жива.

Возьми кольцо, сказала я. Положи на стол. И стучи в следующий раз.

Он подошел к столу, снял крышку с жестянки, посмотрел на кольцо и не взял его. Кольцо осталось лежать.

Стучи, повторила я.

Он кивнул, натянул плащ и вышел. Дверь за ним закрылась без скрипа, потому что я смазала петли еще вчера, и в доме остались только двое спящих и один сопящий, и моя волчица под вязью, которая впервые за шесть лет дышала в моем собственном ритме.

Тимоша вернулся с холма без шапки, и снег у него на волосах уже подтаивал, и он держал в руке мою жестянку с кольцом, и я поняла, что он бежал всю дорогу от Дарины. Он остановился у крыльца и не вошел, потому что я еще утром сказала ему, что в дом мужчина не входит без стука, а я не давала ему стучать. Он стоял и переминался, а я смотрела на него из-за окна и ждала, когда он отдышится, потому что бегать