Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Не подходи, сказала я.

Он остановился. Его глаза были серые, и под ними лежала тень, которой шесть лет назад не было. Я не знала, от усталости или от бессонницы, и не хотела знать.

Она подпишет, сказал он, и голос у него был тот, которым он командовал стаей, низкий и ровный. Я услышала команду и не подчинилась.

Она подпишет, если захочет, сказала я. Не потому что ты сказал. Сядь.

Он сел. Сел на лавку у двери, туда, куда шесть лет назад не садился ни один мужчина из стаи, потому что лавка в лечебнице была для больных. Я видела, как Вера посмотрела на него, и в ее взгляде было что-то, что я не хотела читать. Я отодвинула чернильницу ближе к ней.

Подписывай как свидетель, сказала я. Ты видела подделку. Ты держала чернила, когда Олег Брон ставил печать. Ты спала с альфой, зная, что его метка куплена. Этого хватит на десять свидетелей.

Вера взяла перо. Я видела, как побелели костяшки. Она расписалась мелко, привычным почерком, и капля чернил упала на край листа. Я подвинула лист к себе, посыпала песком из банки, подождала, пока высохнет, и положила под пресс из чугунной ступки.

Ты не думаешь, что это кончится хорошо, сказала Вера.

Я не думаю, что это кончится для меня. Я думаю, что это кончится для совета.

Глеб молчал. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась, потому что под вязью ровно гудело, и я боялась, что он увидит, как дрогнули мои пальцы на ступке. Я достала из-под пресса лист и прочитала вслух: Хранительнице Марьяне. Прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати. Ниже подпись Веры, ниже моя печать, ниже дата, сегодняшняя, март, пятнадцатый день.

Глеб встал. Он не подошел ко мне, он подошел к Вере и остановился над ней, и она закрыла лицо руками, и я увидела, как он медленно опустил руку ей на плечо. Жест был не альфы, а мужчины, и от этого стало еще хуже, потому что вязь узнала его руку и отозвалась под кожей ровным горячим толчком. Я стиснула зубы и убрала пресс.

Уходи, сказала я ему в спину. Ты сделал то, что должен был. Теперь уходи.

Он обернулся. У двери было серо от мартовского света, и я впервые увидела, как он постарел за эту зиму, и пожалела его снова, и снова задавила жалость, и отвернулась к окну, где на подоконнике сохли бинты, пахнущие лавандой и дымом.

Он вышел. Вера подняла голову, и я увидела, что она плачет, не от боли, а от стыда, и я не знала, что ей сказать, и не сказала ничего. Я положила письмо в конверт, запечатала своей печатью травницы, той самой, которую шесть лет держала в нижнем ящике его стола, и передала конверт Тимоше, вернувшемуся с дровами. Отнеси Дарине Сокол, сказала я. Скажи, чтобы отправила с оказией в вольницу до конца недели.

Тимоша взял конверт обеими руками, как маленький, и ушел. Вера встала, вытерла лицо моим платком, и я не остановила ее. У двери она обернулась.

Ты перестала быть его женой, сказала она.

Нет, сказала я. Я перестала быть удобной. Это разные вещи.

Она вышла. Я осталась одна в лечебнице, и под вязью впервые за шесть лет стало ровно и тихо, и волчица не спала, и не рвалась наружу, а просто дышала рядом со мной, как дышит тот, кто наконец вернулся домой. Я села за стол, открыла реестр больных и дописала пятую строку. Вера Северова, двадцать шесть лет, шрам на шее зашит, показания даны под печатью травницы. Подпись свидетеля получена. Письмо хранительнице отправлено. Я обмакнула перо и подчеркнула дату. Пятнадцатое марта. День, когда я перестала быть чужой женой.

Когда затихли его шаги на крыльце, я долго сидела неподвижно, положив ладонь на столешницу, и слушала, как стынет в печке жар. В сенях возился Тимоша, шебуршал дровами и что-то бормотал себе под нос, и этот обычный звук впервые за день звучал как обещание, что утро будет моим. Я разжала пальцы, посмотрела на вязь и увидела, как под кожей медленно проступает рисунок, которого я не видела шесть лет: тонкая вторая линия, обвивающая мою брачную нить, и она пульсировала в такт моему дыханию, не в такт его шагам за окном. Я закатала рукав до локтя, поднесла запястье к лампе и увидела, как новая линия темнеет и проступает яснее, будто проступает шрам под зажившей кожей.

Тимоша просунул голову в дверь. Там кто-то, сказал он. Я выглянула в окно. У забора стоял Роман Шум, муж Кати, и с ним трое: двое с дубинами, один с собакой на сворке. Собака рвалась к крыльцу, чуяла кровь из сеней, и я подумала, что в той же луже копошилась Зина, когда принесла ребенка. Я обернулась к Тимоше, прижала палец к губам и кивнула на черный ход. Он понял без слов, спрыгнул с лавки и бесшумно скрылся в задних сенях.

Роман подошел к крыльцу и остановился у нижней ступени, как вчера стоял Глеб. Я не вышла. Я стояла за дверью, положив ладонь на ручку, и ждала, что он постучит. Он постучал кулаком, не костяшками, два тяжелых удара, от которых задрожала щеколда.

Выйди, сказал он. Я знаю, что у тебя мой сын.

У меня никого нет, сказала я через дверь. Я травница, ко мне приходят больные. Кто тебя послал?

Совет, ответил он. Совет велел вернуть ребенка в род. Выходи, женщина, не доводи до худого.

Я отодвинула щеколду и вышла на крыльцо, не снимая фартука. Стояла на верхней ступени, чтобы смотреть сверху, и руки держала на виду. У меня больной ребенок, сказала я. Я не знаю, твой ли он. Войди и посмотри, если хочешь. Только собаку оставь за забором, она пугает младенца.

Он посмотрел на меня, потом на собаку, и я видела, как в нем борются злость и любопытство, и любопытство победило, потому что он привязал поводок к столбу и вошел один. Я отступила в сени и показала на люльку, укрытую лоскутным одеялом. Мальчик спал, ухватив крохотный кулак за край, и я увидела, как у Романа дрогнуло лицо, будто кто-то провел по нему мокрой тряпкой. Он наклонился и осторожно отогнул одеяло, ища родовой знак Шумов на левом боку, и нашел его, маленькую родинку в форме полумесяца.

Это мой, сказал он. Это