Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Открывать я не стала. Вернулась к столу, достала из-под травника тонкую тетрадь для больных и записала: «Роман Шум у крыльца, с ножом и собакой, время около девятого». Под датой и временем я вывела его имя ровным почерком, без нажима. Если он войдет, у меня будет свидетельство, что он пришел вооруженным.

Степко вернулся с ведром, увидел меня за столом, поставил ведро у порога без вопроса. Я сняла с гвоздя свой нож для корней — не охотничий, но тяжелый, с широкой рукоятью. Положила на стол рядом с чернильницей. В доме ему никто не указ.

Собака у крыльца заскулила, и я услышала, как Роман Шум сказал ей: «Тихо, Серый». Голос у него был хриплый, усталый. Не кричал, не стучал. Стоял.

Я открыла дверь ровно на половину и вышла на крыльцо, не спускаясь. Он поднял голову, и я впервые увидела его лицо без повязки. Левый глаз заплыл, под ним лежала синяя полоса, на скуле белела свежая ссадина. Не моих рук дело. Не Веры. Кто-то его уже побил.

— Я не отдам ребенка, — сказала я первое, что было правдой. — И жену твою я не прячу. Она ушла сама.

Роман Шум опустил руку к поясу, но не за ножом, а за кошелем. Достал грязный кожаный мешочек и положил его на нижнюю ступень.

— Тут серебро, — сказал он. — Двенадцать гривен. Это все, что у меня есть. Отдай мне мальчишку. Он мой. Кровь моя.

— У меня нет твоего мальчишки, — сказала я. — Ребенок у повитухи Зины в Моховой. Я его не забирала.

Собака ткнулась мордой ему в колено, он машинально положил руку ей на голову. Рука у него дрожала.

— Катя у тебя была, — сказал он глухо. — Все знают, что она была у тебя в боковушке. Ты ей плечо лечила.

— Лечила, — согласилась я. — Потом она ушла. Я не знаю, где она сейчас. И Роман, если ты войдешь в мой дом с ножом, я буду кричать так, что сбежится вся Моховая. Ты этого хочешь?

Он опустил голову. Потом сказал тихо:

— Я не трону ее. Мне мальчишка нужен. Катя ушла сама, я не держу. Но мальчишка — мой род. Без него брат меня со двора сгонит.

Я молчала. Это была правда, которую я знала по своим деревням: без наследника мужика из рода выживают, как лишний рот. Роман Шум не был злодеем. Он был загнанным человеком, который пришел за своим.

— Сядь на ступень, — сказала я наконец. — Нож сними и положи рядом с мешочком. Я выйду к тебе поговорить.

Он послушался. Снял нож с пояса, положил на ступень рядом с кошелем, сел. Собака легла рядом, положив морду на лапы. Я сошла с крыльца, остановилась в двух шагах. От него пахло потом, дегтем и псиной.

— Послушай меня, Роман. Ребенок здоровый. Я его видела. Зина его выкормит. Если ты возьмешь его сейчас, без матери, без молока, он умрет через три дня на твоих руках. Подожди, пока Катя вернется или пока я узнаю, где она. Тогда поговорим по-человечески, при двух свидетелях, и решим, как быть с младенцем по праву вольницы.

Он поднял на меня глаза. В правом, не заплывшем, я увидела усталость и страх.

— А если она не вернется?

— Тогда ты получишь своего сына. Но не сегодня. Сегодня он у Зины, и Зина его кормит. Если хочешь, я поеду с тобой к Зине, покажу тебе ребенка, чтобы ты видел, что он жив и здоров. Только нож оставь здесь.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Ладно. Поедем к Зине. Только ты со мной, и Степко пусть идет. Я один не войду в бабью избу.

— Степко останется тут, — сказала я твердо. — Он с ребенком Зины, которого мне принесли подкидышем. Я не могу его бросить. Поеду с тобой я и Марта, если Марта согласится. А нож свой ты оставишь на ступени. Потом заберешь.

Он кивнул. Я поднялась, вернулась в сени и позвала Марту из-за печки, где она перебирала сушеные корни. Марта вышла, вытирая руки о передник, посмотрела на меня, потом в окно, потом снова на меня.

— Поедешь со мной к Зине в Моховую, — сказала я. — С Романом Шумом. Он оставит нож здесь. Нужна свидетельница, что я не отдам ему ребенка без матери.

— Поеду, — сказала Марта просто. — Только вороную оседлаю сама, твоя Зорька пусть отдохнет.

Я кивнула и вернулась на крыльцо. Роман Шум сидел на ступени, положив руки на колени, собака лежала рядом. Я подобрала его нож и мешочек с серебром, отнесла в сени, положила на стол под чернильницу. Потом вернулась и сказала:

— Сейчас выведу лошадь. Поедешь рядом, без собаки. Собаку оставь здесь, Степко ее напоит.

Он встал, отвязал поводок от ошейника и передал его Степко в руку. Степко взял поводок молча, потому что знал: если я уеду с чужим мужчиной, он остается за хозяина в доме.

Через десять минут мы выехали к Моховой. Марта ехала сзади на вороной, я впереди на Зорьке, Роман Шум пешком рядом, ведя лошадь в поводу. Дорога шла через мелкий ельник, потом по гати через топкое место, потом по знакомой тропе к Зининой избе.

Я думала о том, что если Катя не вернется, я буду вынуждена записать ребенка на свое имя как подкидыша, чтобы Роман Шум не получил его без суда вольницы. Это была плохая мысль, я сама себя за нее не любила. Но и отдать грудного младенца побитому мужику, который пришел с ножом, я не могла.

Зинина изба показалась за поворотом, и я увидела у крыльца знакомую лошадь Дарины Сокол, привязанную к столбу. Дарина была здесь. Это меняло дело.

Лошадь Дарины стояла у столба, привязанная по-деловому, узлом на один рывок. Рыжая кобыла с белой отметиной на лбу, которую я замечала у каждого второго вызова на границе. Если Дарина у Зины, значит, кто-то из рожениц привез ей утром кровь или молозиво, либо сама Зина вызвала соседку за советом. Либо, что хуже, Катя нашлась.

Я спешилась у калитки, не давая Роману Шуму пройти вперед. Марта осталась за моей спиной, вороную привязала рядом с Дарининой кобылой, молча поправила платок. Роман покосился на лошадь Дарины и тоже считал это имя. Шумовы с Дариной Сокол дел не имели, но мужик знал, что рыжая кобыла пахнет лечебницей, и это его пугало.

В сенях пахло свежим сеном, кровью и полынью. Я толкнула