Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Она уходит к печке, я слышу, как Марта ставит перед ней миску, и как ложка стучит о край. Я сажусь за стол, беру чистый лист. Пишу: хранительнице Марьяне, в дом очага. Пишу: прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати. Пишу: копию реестра прошу выдать мне, вторую — оставить в вольном реестре. Пишу: подписью подтверждаю, Лада Рейн, травница, лицензия номер такой-то, печать.

Ставлю печать. Свою. Настоящую. Ту, что уже шесть лет лежит в жестянке под половицей и которая сейчас впервые за шесть лет касается бумаги в моих руках.

И под вязью у меня на запястье становится тепло. Не горячо. Не больно. Тепло, будто там, под кожей, впервые зашевелилась та, кого я шесть лет не слышала. Волчица не воет. Не рычит. Просто дышит. Впервые ровно.

Глава 11 Разговор после совета. Право выбора

Утро началось с того, что Глеб уехал до рассвета. Лошадь тяжело ступила через ручей, на крыльце остался мокрый след копыта, Степко, не спрашивая, вытер его старой рогожей, пока я развязывала вчерашнюю повязку на его колене. Рана заживала ровно, без жара, мальчишка не морщился, когда я натягивала бинт. За ним, на лавке у стены, спал ребенок Зины, завернутый в лоскутное одеяло, дышал так тихо, что я каждую минуту наклонялась проверить.

Часы я ставила по солнцу. К восьми в сенях должна была появиться Вера с повторным рассказом для Дарины Сокол, к десяти — Никита Рой с конвертом сургучной печати, который я не вскрыла вчера. Одной вскрывать его я не собиралась: протоколы пишутся при свидетелях.

Степко принес воды. Я повесила котел над очагом, бросила две горсти сушеной мать-и-мачехи, села за стол и разложила чистые листы. Первая строка пошла сама: «Показания даны добровольно, в здравии и трезвости ума». Под ней — место, дата, имя свидетельницы, имя записывающего травника, оттиск личной печати.

Вера вошла в сером платье без воротника, с зажившей полоской на шее. Я молча показала ей стул напротив. Никита Рой, как обещал, пришел десять минут спустя, коротко кивнул мне, Вере пожал руку, сел сбоку и раскрыл свою книгу.

— Повторите вчерашнее, — сказала я Вере. — Слово в слово, для протокола. Про Катю Шум, про ребенка, про то, кто где был и когда.

Вера положила руки на стол ладонями вниз. У нее были ухоженные пальцы советницы, с гладкими ногтями, без колец. На безымянном пальце правой руки я впервые разглядела бледную полоску — след от обручального обода. Она его сняла.

— Катя Шум родила третьего дня на рассвете, — начала Вера. Голос у нее был ровный, без надрыва. — У нее было три потуги, воды отошли за час. Ребенок здоровый, мальчик, около восьми фунтов. Оставила мне полотенце с родовым знаком Шумов и медную копейку. Сказала, что возвращается к мужу. Я отнесла ребенка Зине в Моховую, потому что Зина — повитуха и у нее молоко. Зина передала ребенка сюда.

Она замолчала. Я ждала.

— Я должна записать имя того, кто вас послал в лечебницу к Кате, — сказала я, не поднимая глаз от листа.

Вера медленно вдохнула. Никита Рой поднял голову от книги.

— Я пришла к Кате по просьбе совета, — сказала она наконец. — Мне сказали, что она у вас в боковушке и что вы скрываете ее от мужа. Мне сказали, что нужно принести доказательства.

— Кто сказал?

— Олег Брон.

Никита записал имя без комментариев, только подчеркнул его двумя чертами. Я обмакнула перо и вывела под именем Брона: «действовал от имени совета стаи». Потом подняла взгляд.

— Что вам передали для передачи мне?

— Ничего, — быстро сказала Вера. — Только устный приказ: узнать, где ребенок и где Катя. Узнать и доложить.

— Доложили?

Пауза длилась ровно три удара сердца.

— Нет. Я не успела.

Я поставила свою печать на нижнем краю листа, придвинула чернильницу к Никите, он поставил свою, Вера приложила палец к красной подушечке и оставила отпечаток большого пальца правой руки. Узор у нее был тонкий, почти как у ребенка.

— Теперь о другом, — сказала я, отодвигая протокол в сторону. — Покажите шею.

Она послушно откинула волосы. Шрам от ножа Глеба был свежим, розовым по краям, уже сросшимся, но неровным. Я вчера зашила его наспех, ниткой из собственного кармана, и теперь переделывала: сняла старые стежки, промыла ранку отваром зверобоя, наложила шесть новых, ровных, с узлами наружу.

— Зачем вы носили шрам открытым? — спросила я, затягивая последний узел.

— Хотела, чтобы видели.

— Кто?

— Все. Кто захочет смотреть.

Я выпрямилась и посмотрела ей в глаза. Она не отвела взгляда.

— Теперь заживет ровно. Через месяц будет тонкая белая нитка.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Никита кашлянул и подвинул мне второй конверт. Вскрывать его при Вере я не стала, сказала только:

— Завтра в полдень у Дарины Сокол. Повторим там, при двух свидетелях вольницы. Вы готовы?

— Да, — сказала Вера. И я впервые за два дня поверила, что она говорит правду.

Когда она вышла, я отдала Степко вторую повязку для его колена, велела накормить ребенка Зины из рожка с козьим молоком и сама осталась за столом. В конверте с печатью совета лежал лист о подтверждении моей лицензии пятью голосами против одного и приписка хранительницы Марьяны с подписью поверенного Никиты Роя: «без подписи вольницы недействительно». Я положила лист в папку с протоколом Веры, завязала тесемкой и убрала в сундук под свой травник. Завтра я поеду к Дарине Сокол с Верой и этим конвертом. Завтра совет узнает, что я больше не жду их решений.

Котел над очагом начал посвистывать, мать-и-мачеха поднялась рыжей пеной, и я сняла его, обернув ручку мокрым полотенцем. Отвар нужен был не мне. За стеной, в боковушке, у Кати Шум четвертый день не спадала температура, и у меня кончились чистые бинты. Марта стирала вчерашние на заднем дворе, сушила на веревке, но они еще не просохли.

Степко принес козье молоко в глиняном рожке. Я велела ему сначала покормить ребенка Зины, потом натаскать воды из ручья. Мальчишка кивнул и ушел, прижимая рожок к груди, как солдат оружие. У двери он остановился.

— Лада, у крыльца стоит мужик. Не наш. С ножом.

Я вытерла руки о фартук и выглянула в окно. У нижней ступени, где вчера стоял Глеб, теперь стоял невысокий широкоплечий человек в кожаном фартуке охотника. На поясе у него висел нож в грубых ножнах, у ног