Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Вера останется. Я буду говорить при ней. Я буду говорить при любой женщине, которую ты не выберешь сам. Ты не выбирал меня, Глеб. Совет выбрал. Ты узнал об этом вчера.

Он сжал челюсть. Я видела, как под плащом двинулось его плечо, и мне стало жалко его на одну секунду. Я задавила жалость. Жалость слишком часто притворялась любовью.

Я привез тебе свиток, сказал он. Пять голосов против одного. Лицензия подтверждена.

Я знаю. Я его получила. Спасибо.

Он не ожидал, что я поблагодарю. Его рука на столешнице дрогнула.

Ты поставила печать.

Да. Вчера.

На чем?

На письме к хранительнице. Я требую развода по обряду вольницы, без вязи, с возвратом кольца. Кольцо в коробке на столе. Возьми, если хочешь. Я отдаю его сама. Это не твоя собственность.

Вера тихо встала и вышла в сени. Я услышала, как она села на лавку и закрыла лицо руками. Я не повернулась. Я смотрела на Глеба. Под вязью впервые за шесть лет стало ровно и тихо. Волчица просто дышала.

Стол дрогнул под ладонью. Нет, не дрогнул, мне показалось. Просто дерево просело под моим локтем, потому что я слишком долго на нем сидела. Я убрала локоть и посмотрела на свои руки. Под ногтями засохла кровь Тимоши, вчерашняя, темная. Сегодня утром он ушел за дровами, и его шаги на лестнице скрипели ровно, без хромоты. Хорошо. Я завернула кольцо в чистую тряпицу и убрала обратно в жестянку, потому что не хотела, чтобы оно звенело при Вере.

За окном пахло мокрой глиной и хвоей. Март на границе пахнет талой водой и псиной, потому что Роман Шум третий день кружит у ручья с собакой. Об этом мне сказал Степко, прибежавший на рассвете. Я не вышла к нему, я послала Дарину Сокол с ответом. Пусть ищет жену, ребенок не у меня. Это была ложь, и я это знала. Ребенок был у меня, в корзине за печкой, завернутый в то самое полотенце с родовым знаком Шумов.

Я достала из ящика чистый лист и начала новый реестр. Три строки уже были заполнены: Степко, двенадцать лет, рваная рана на колене, зашита, повязка сменена, гонорар две медных копейки. Дарина Сокол, сорок два года, сухой кашель, отвар мать-и-мачехи на пять дней, бесплатно по договору соседства. Катя Шум, двадцать четыре года, плечо после побоев, левая ключица срослась неправильно, направление к костоправу. Четвертую строку я вывела медленно, чтобы почерк был четким. Ребенок Шумов, возраст три дня, мальчик, здоров, оставлен подкидышем у ручья под вербой. Нашел Зина. Принят в лечебницу по обряду подкидышей.

Я подчеркнула слово «подкидышем». Если Роман Шум спросит, ребенок подкидыш, и я не знаю, кто его мать. Если совет спросит, ребенок подкидыш, и вольница его приняла.

В сенях послышался голос Тимоши, потом голос Веры. Тимоша вернулся с дровами, и Вера несла мою чашку с отваром. Дверь открылась, вошла Вера. Она была в моем платке, потому что свой оставила где-то между советом и лечебницей. Она села на лавку и поставила чашку передо мной.

Пей, сказала она. Отвар горький, но это не я варила.

Я отодвинула чашку.

Мне нужна твоя подпись, сказала я.

Она посмотрела на меня. Шрам на ее шее, тот, что я зашила позавчера, был закрыт моей повязкой. Она сама выбрала ткань, и ткань была из моего запаса. Я достала из ящика лист, на котором вчера поставила печать, и положила перед ней. Сверху я вывела: Хранительнице Марьяне. Ниже: прошу записать развод по обряду вольницы, без брачной вязи, с возвратом кольца и печати.

Вера прочитала. Пальцы у нее были холодные, я видела это по тому, как она держала лист обеими руками, будто грелась о бумагу.

Я подняла глаза.

Вера отложила лист. Ее губы дрогнули.

Ты думаешь, что это закроет метку?

Метка закрыта с того дня, как совет подписал подделку. Я узнала это позавчера из архива вольницы. Я не хочу быть вдовой при живом муже. Я хочу быть свободной женщиной. Это разные вещи.

Я не встала.

Ты не должен был приходить без стука, сказала я.

Вера, сказал он. Выйди.

Вера не двинулась. Я положила ладонь на лист, прижала его к столу.

Вера останется. Я буду говорить при ней. Я буду говорить при любой женщине, которую ты не выберешь сам. Ты не выбирал меня, Глеб. Совет выбрал. Ты узнал об этом позавчера.

Он сжал челюсть. Мне стало жалко его на одну секунду. Я задавила жалость. Жалость слишком часто притворялась любовью.

Я знаю. Я его получила. Спасибо.

Он не ожидал, что я поблагодарю. Его рука на столешнице дрогнула.

Ты поставила печать.

Да.

На чем?

Он не взял кольцо. Он стоял надо мной, и я чувствовала его запах, холодный мех и чужие дрова, и под вязью ровно гудело, будто там, наконец, проснулась не боль, а сила.

Подпиши свидетелем, сказала я Вере. Ты была там, когда совет подделал метку. Ты видела.

Я выдвинула ящик стола и достала чистый лист. Не отвела взгляда от Глеба, но он сам отошел к печке, потому что слишком долго смотрел на кольцо в жестянке, и я увидела, как дрогнула его скула. В печке догорали сосновые поленья, запахло смолой, и я положила лист перед Верой вместе с пером и чернильницей. Подай чернила, сказала я Тимоше из сеней. Тимоша не отозвался, значит, вышел на крыльцо, и я сама подвинула чернильницу к Вере. Ее пальцы зависли над пером.

Я не подпишу, сказала она. Я не могу быть свидетелем против совета. Я в совете.

Ты в совете, повторила я. Ты сидела за столом, когда подделывали метку. Ты держала бумагу, когда Глеб ставил подпись. Ты знала, что клятва не его.

Вера закрыла глаза. Под моей повязкой на ее шее шрам стягивал кожу, и я видела, как она глотает через боль. Я сама зашивала эту рану, я знала, какая она рваная и глубокая, и я знала, что он сделал ей это в ту ночь, когда пришел сказать, что развода не будет.

Глеб шагнул к нам, и стол снова качнулся под его ладонью. Я подняла на него глаза, и в груди у меня ударило ровно и низко, будто кто-то тронул тетиву. Вязь на запястье отозвалась первой, и я почувствовала, как под ней просыпается моя собственная кровь, чужая и горячая, и я убрала руку со стола, чтобы