Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я промокнула рану чистой тряпкой, посыпала толченой можжевеловой корой, чтобы прижечь, и Вера дернулась, но не закричала. Только сжала кулаки так, что белели костяшки.

Он знает про ребенка, сказала она тихо. Знает, что я везла его к тебе. Я не успела довезти, он перехватил меня у перевоза, и если бы не возчик, который закричал, он бы забрал ребенка обратно в стаю. Он сказал, что эта кровь принадлежит совету, и я не имею права отдавать ее лекарке без его разрешения.

Ребенок допил воду и заплакал, тонко, как котенок. Я передала его Тимоше, который молча взял сверток и прижал к себе, как будто держал его уже тысячу раз. У меня стало теплее в груди от того, как он стоял, и тут же стало холоднее, потому что я поняла, что именно сейчас Брон сделал мне подарок, какого я не просила.

Вера Северова, советница по ритуалам, член совета, та самая, что привела Никиту Роя в мой сундук и пыталась забрать мою печать, сидела на моей лавке с раной, которую ей нанес старейшина совета, и у нее на руках не было ни одной бумаги, которая бы ее защищала.

Я снова зашила шов, на этот раз грубее, двойной нитью, и прижгла можжевеловой мазью поверх. Сказала ей не двигаться до утра и не снимать повязку. Сказала, что ребенка я оставлю у себя, потому что у него жар, и мне нужно послушать ему грудь, прежде чем решать, что с ним делать. Сказала, что если Брон спросит, где ребенок, пусть спрашивает у меня, а не у нее.

Она кивнула и не стала благодарить. Это было правильно. Благодарность между нами была бы ложью, и обе мы это понимали.

Когда она уснула на лавке под тулупом, я подошла к столу и достала кольцо из жестянки. Повертела в пальцах. Положила обратно. Под вязью на запястье вторая линия пульсировала все сильнее, и я впервые за шесть лет поняла, что хочу оборота не для того, чтобы бежать. Чтобы стоять на своем.

Ребенок не замолкал. Я прижала его к себе одной рукой, другой достала из сундука глиняную банку с гусиным жиром и подогрела на свечке, чтобы растереть ему грудь. Тимоша молча держал над огнем жестяной корец, в котором у меня были заготовлены мелко нарезанные корни алтея и пучок сушеной мать-и-мачехи. Он делал это без подсказки, и у меня в груди стало тесно от того, как быстро он выучился.

Я растерла ребенку грудь, потом спинку, стараясь не давить на ребра, потому что при простуде с гнойным бульканьем в груди растирание должно быть легким, иначе вгонишь жар внутрь. Он перестал плакать и только сопел, уткнувшись мне в шею. От него пахло молоком и болезнью, и я подумала, что его кормили грудью недавно, значит, мать была где-то рядом, и Брон мог отнять его у нее прямо на дворе.

Вера спала на лавке, не раздетая, в дорожном плаще, и я слышала, как у нее в сонном дыхании поскрипывает что-то в груди. Можжевеловая мазь прижгла рану, но шов был наложен в спешке, и я не была уверена, что он продержится до утра. Если она дернется во сне, нить лопнет. Я подложила ей под шею свернутый плат и села на табурет у печи, слушая, как двое спящих дышат в моем доме, и третий, здоровый, сидел на корточках у огня и смотрел на меня снизу вверх.

Тимоша, сказала я шепотом. Как тебя нашли возле ручья.

Он пожал одним плечом и не отвел глаз.

Подкинули, сказал он так же тихо. Мать была волчица из чужой стаи, а отец, говорят, из наших. Когда она умерла, меня вынесли на ручей и оставили. Я не помню, кто. Помню только, что вода была холодная.

Я молчала. Он смотрел на огонь, и у него на скулах ходили желваки, хотя голос был ровный.

Ребенок, которого принесла Вера, это от той же крови, сказал он. Родовой знак Шумов. Я видел такой же у одного мужика в Моховой, он заходит к Олексихе за квасом. Шумовы, когда их кровь мешается с чужой, несут на левом боку у младенца родимое пятно в виде маленькой елки. Я посмотрел на ребенка, не разворачивая.

Покажи.

Тимоша осторожно отвернул край пеленки. На левом боку у младенца, чуть ниже ребер, темнело родимое пятно. Елка. Я его никогда не видела раньше и не знала, что оно значит, но если Тимоша не врал, то кровь ребенка и кровь Кати Шум, которая третьего дня родила у меня в боковушке и сбежала, оставив сына, принадлежат одному роду.

Совет знал, сказала я вслух, и сама себе не поверила. Совет знал, что Вера везет ребенка Шумов.

Тимоша кивнул. Он тоже не понимал всего, но понимал главное. Если совет знал, что Вера едет ко мне с ребенком, и перехватил ее у перевоза, значит, кто-то из моего дома, из деревни, из вольницы уже сказал Брону, что Катя родила у меня и оставила младенца. Значит, Роман Шум, который приходил ко мне с дубинами, доложил совету, и совет послал Веру забрать ребенка под видом помощи, чтобы вернуть его в стаю без суда.

Я встала и подошла к Вере. Не тронула ее, только посмотрела на повязку. Кровь не сочилась, мазь держала. Значит, до утра она не встанет, и у меня есть время.

Тимоша, сказала я. Иди к Олексихе. Не стучи в дверь, а постучи в окно с задней стороны, и скажи ей, что я прошу подпись под лицензией сегодня до рассвета, потому что завтра совет может закрыть лечебницу. Если спросит зачем, скажи, что я лечу ребенка, который принадлежит роду Шумов, и совет хочет его забрать.

Он встал, одернул рубаху, и у двери обернулся.

А если она откажет.

Тогда идем к Дарине Сокол, сказала я. У нее есть печать совы под записью о разрыве связок у полукровки. Этого хватит для двух подписей из пяти. А я подожду Олексиху до последнего.

Он ушел, и я осталась одна с двумя спящими и одним сопящим. Достала из-за блюда на полке чистый лист, обмакнула перо и написала короткую запись в реестре больных. Ребенок Шумов, мальчик, около года, жар, кашель с мокротой, мать неизвестна, принесен ночью, совет знал. Поставила свою печать травницы и дату.

Под вязью