Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Я хочу, чтобы ты завтра утром пришел к воротам не как альфа, — сказала я. — И не как муж. Пришел как свидетель. Встал рядом с Марьяной, рядом с Дариной, рядом с Олесихой. И когда Брон спросит, имею ли я право лечить на граничной земле, ты сказал правду. Что метка подделана. Что совет держал тебя шесть лет, как и меня. Что я имею право.

Тимоша поставил перед ним чашку с травяным отваром, от которой пахло полынью и мятой. Глеб посмотрел на чашку, потом на мои руки, лежащие на столе рядом с жестяной коробкой, где лежало его кольцо. Мои руки были чистыми, под ногтями не было грязи, на костяшках не было ссадин. Это были руки травницы, а не жены альфы.

— Я не могу обещать, что совет не применит силу, — сказал он глухо. — Если они решат, что я предал стаю, меня могут сместить.

— Тогда ты потеряешь титул раньше, чем я потеряю свободу. — Я накрыла жестяную коробку ладонью. — Кольцо я оставлю у себя до развода. Уходи, Глеб. Тебе здесь нечего больше делать.

Он встал. Медленно, как будто тело стало тяжелее. У двери остановился, не оборачиваясь, и я услышала, как он тихо сказал:

— Я приду к воротам. Свидетелем.

Дверь за ним закрылась. Я стояла, прижав ладонь к жестяной коробке, и чувствовала под брачной вязью на запястье тупое ровное тепло. Вторая тонкая линия под ней пульсировала в такт моему дыханию, не в такт его удаляющимся шагам. Впервые за шесть лет моя вязь не отзывалась на его движение. Я медленно убрала руку и подошла к окну. По крыльцу текли струйки дождя, смешанного с первой порошей. За забором, у крайней лиственницы, темнела чужая фигура. Роман Шум не ушел. Он стоял в тени, и я видела, как блеснул в его руке металл.

Завтра утром он приведет сюда Брона. И моего первого живого свидетеля того, что метка была подделана шесть лет назад советом, а не моим выбором. Я отошла от окна и открыла нижний ящик стола, где под стопкой чистых бинтов лежал мой нож для корней. Хороший, острый, проверенный на десятках ран. Завтра он мне понадобится. Но не для лечения.

Дождь перешел в мокрый снег, и я слышала, как он стучит по жестяному подоконнику, пока спускалась в подклет за вторым сундуком. Лестница была узкая, темная, пахла прелым картофелем и старым тряпьем. На третьей ступеньке нога соскользнула, я удержалась за косяк и почувствовала, как ладонь стала влажной от гнилой сырости. Здесь, внизу, моя лечебница держалась на честном слове и на двух столбах, подперших прогнившее перекрытие. Я заметила это еще в первый день и с тех пор каждое утро заглядывала сюда с тревогой.

Сундук стоял там, где я его оставила — у стены под мешком с сушеной рожью. Тяжелый, дубовый, обитый железными полосами, с моей личной печатью травницы на крышке. Я открыла его, вытащила наверх и поставила на стол рядом с жестяной коробкой, в которой лежало кольцо брачной клятвы. Сняла крышку, перебрала содержимое: ножи для корней, банки с мазями, стопка чистых бинтов, пучки сушеных трав, перевязанные бечевой, кожаная папка с рецептами, моя рабочая печать в кожаном футляре. Все на месте. Я выдохнула.

Тимоша вырос в дверях бесшумно, как тень.

— Хозяйка, там Олексиха идет. С корзиной.

— Зови в горницу. И поставь чайник.

Олексиха вошла, стряхивая снег с полушубка, и поставила на лавку корзину, в которой лежали три тугих крынки с топленым маслом, круг домашнего сыра и завернутая в чистую тряпицу стопка тонких лепешек.

— Дочка, — сказала она, — я слышала про совет. И про ребенка. И про то, что Брон едет.

— Сядь, Олексиха. Я знаю.

— Подпись дам, — сказала она, не садясь. — Под лицензией твоей. Четвертая будет. Не за красивые глаза. За то, что ты Степку руку спасла и мою внучку от лихоманки вытащила. Вот моя рука.

Она протянула мне сухую, темную от работы ладонь. Я взяла ее обеими руками, на секунду прижала к своей груди, потом отпустила и достала из сундука лист для реестра. Олексиха взяла перо, долго макала его в чернила, кряхтела и наконец вывела внизу листа свою подпись — крупную, с наклоном, с тремя кляксами.

— Четвертая, — сказала я, глядя на лист. — Спасибо, Олексиха.

— Пятая от вольницы придет, — сказала она, поднимаясь. — Марьяна не подведет. Она шесть лет молчала, теперь не смолчит.

Она ушла, и я осталась одна в горнице с двумя подписями на столе и корзиной снеди под лавкой. Четвертая была в руках. Пятая шла через Дарину Сокол с оказией в вольницу. Если письмо дойдет до Марьяны, совет не успеет его перехватить. Если не дойдет, у меня все равно будет четыре подписи из пяти, и лицензия устоит.

За окном послышались шаги — тяжелые, мужские, поскрипывающие по мокрому снегу. Я выглянула. У забора стоял невысокий плечистый мужик в сером тулупе, с топором за поясом. Рядом с ним — второй, помоложе, с веревкой на плече. Третьего, самого младшего, я узнала: это был один из тех полукровок, которых стая Шумов держала при конюшне. Они стояли молча, глядя на мои окна.

— Тимоша, — сказала я, не оборачиваясь, — запри дверь. И скажи Степке, чтобы привел сюда Дарину. Быстро.

Тимоша исчез. Я слышала, как скрипнула задняя дверь, как зашептался в сенях Степка, как метнулась по крыльцу тень. У меня в руках был нож для корней. Не для лечения. Для защиты. Я положила его на стол рядом с реестром, открытым на странице с подписью Олексихи, и стала ждать.

Роман Шум вошел первым. Без стука, как и Глеб час назад, но с тем отличием, что у Глеба в глазах была усталость, а у Романа была звериная, тупая злость. За ним стояли двое с дубинами, и собака — крупная, гладкошерстная, с прижатыми ушами — скулила у порога.

— Травница, — сказал он, — где мой сын.

— В лечебнице, — ответила я. — В корзине за печкой. Где ему тепло и сухо. Где его никто не бьет.

— Он мой, — сказал Роман.

— Он ребенок. — Я не двинулась с места. — И его мать сбежала от тебя, потому что ты сломал ей плечо. Я это видела своими глазами, когда принимала у нее роды третьего дня. У нее на правой лопатке след от твоего кулака. И у ребенка на