Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я помнила. Три ночи без сна, кровь в моче, жар такой, что стены потели. Я варила отвар из корня медвежьего уха, поила его с ложки, потому что он не мог сидеть. Когда ему стало легче, Вера Северова вошла в спальню без стука и записала что-то в свою тонкую книжечку. Я тогда не спросила — какое право имеет гостья заходить в спальню хозяина. Теперь понимаю.

— Открой двадцать третью страницу, — сказала Марта.

Я открыла. Там, между записями о закупке полотна и солонины, была вложена тонкая страница, вырванная из другой книги. Почерк Веры, мелкий, с наклоном. «Свидетельство обряда истинности. Альфа северной стаи Глеб Арден и волчица Вера Северова. Печать совета». Дата — за месяц до нашей свадьбы.

У меня перехватило дыхание, но я не показала. Руки были заняты, я их не спрятала.

— Откуда это у тебя? — спросила я ровно.

— Из нижнего ящика комода, куда Вера складывает свои записи. Она думает, там только постельное белье. Я сегодня перекладывала и нашла.

— Зачем тебе постельное белье Веры Северовой?

— Потому что она отдала приказ прачкам не стирать твои вещи, а твои вещи теперь тоже в общей корзине. Я забрала свое и заодно заглянула.

Я положила страницу на стол рядом с бухгалтерской книгой. Два документа. Шесть лет работы, записанной как «дом». И метка истинности, поставленная за месяц до моей свадьбы, с именем чужой волчицы.

— Марта, — сказала я, — если совет узнает, что эта страница у нас, тебя не просто выкинут. Тебя отдадут под суд за кражу реестровых записей.

— Тогда пусть судят. — Она отпила чай. — Я тридцать лет в этом доме. Я видела, как Вера входит к Глебу по ночам, когда ты на выезде. Я видела, как она меняла записи в его расходной книге, когда он уезжал на север. Я молчала, потому что думала — твое дело, хозяйка. А теперь думаю — мое.

Я сложила страницу вчетверо и спрятала в кожаную папку с рецептами, под корку последней тетради. Потом закрыла бухгалтерскую книгу и прижала к себе обеими руками. Она была тяжелая, пахла старыми чернилами и пчелиным воском.

В сенях скрипнула лавка. Глеб сел, и я услышала, как он нашаривает в темноте сапоги. Хотел подойти к двери, но не подошел. Ждал.

— Спокойной ночи, хозяйка, — сказала Марта, вставая.

— Спокойной ночи, Марта.

Она вышла, прикрыв дверь плотно, без щелчка. Я осталась одна с двумя доказательствами под моими рецептами и с человеком за стеной, который впервые за шесть лет не вошел в спальню без стука.

На рассвете пришла Олексиха, принесла четвертую подпись под лицензию. Почерк у нее был крупный, с тремя кляксами, и я улыбнулась, когда ставила лист сушиться у печи. Не хватало одной — от вольницы, если письмо дойдет до Марьяны раньше гонца Брона.

Я закрыла бухгалтерскую книгу и спрятала под половицей у порога, туда, где раньше лежала жестянка с кольцом. Теперь там лежало кольцо, а книга лежала под половицей.

В дверь постучали.

— Хозяйка, — сказал Глеб из-за двери. — Дрова кончились.

— Колун у крыльца, — ответила я. — Колоть будешь сам. И воды наноси не больше двух ведер, Тимоша еще не пил.

Удары за дверью пошли ровные, тяжелые, без злости. Я варила кашу по рецепту с полки — с солью и маслом, как у меня. Он запомнил за шесть лет, как я солю.

Когда каша была готова, я позвала Тимошу, Степку и Дарину. Дарина принесла свою кашу, поставила рядом.

— Ты страшная в своем сейчас, — сказала она. Я не поняла, но кивнула.

Мы сели за стол. Глеб стоял у двери, ждал.

— Садись, — сказала я. — Ты работник, а не гость. Работники едят за общим столом.

Он сел. Не на место хозяина, на крайнее место у стены. Ел молча, медленно, глядя в тарелку. Тимоша украдкой подкладывал ему хлеб. Степка подкладывал масло. Дарина смотрела на меня, я смотрела в тарелку.

После еды Глеб сказал:

— Брон приедет утром. С людьми и собакой.

Я ждала.

— Я не уйду, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Ты пойдешь к воротам, — сказала я. — И скажешь ему, что лечебница работает. Что я жду решения суда. Что ребенок под моей защитой по реестру вольницы.

Он встал. Я встала. Между нами был стол, каша, четыре тарелки, одна бухгалтерская книга под половицей и кольцо в жестянке.

— Лада, — сказал он.

— Глеб, — ответила я. — Иди.

Я подошла к окну и прижала ладонь к стеклу. Стекло было ледяное, и моя рука на нем казалась чужой. Глеб стоял за моей спиной, я слышала его дыхание, и впервые за шесть лет это дыхание казалось мне чужим.

— Я не дам тебе ребенка, — сказала я, не оборачиваясь. — И не дам ключ от кухни. И не пойду к Брону как жена, которая просит за мужа.

— Лада, — повторил он.

— Я сказала — иди. — Я обернулась. — К воротам. К Брону. Куда угодно, где тебя не видит мой стол.

Он не двинулся. Стоял у двери, в полушубке, с моим колуном в руке. У альфы северной стаи дрожали пальцы.

— Ты считаешь, что я виноват, — сказал он.

— Ты виноват, — ответила я. — Не в подделке метки. В том, что шесть лет я варила тебе отвары, а ты ни разу не спросил, на какие деньги. В том, что у моего ребенка нет имени в твоей бухгалтерской книге. В том, что твоя Вера ходит в твою спальню, когда я на выезде, и ты шесть лет делаешь вид, что не замечаешь.

Он опустил колун. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки.

— Я не замечал, — сказал он.

— Конечно, не замечал. Я тоже не замечала, как Вера входит в траворезную и перекладывает мои записи. Теперь замечаю.

Я подошла к столу, взяла жестянку, достала кольцо, положила на середину стола. Серебро тускло блеснуло в утреннем свете, и я увидела, как его взгляд прилип к кольцу.

— Это твое кольцо, — сказала я. — Я ношу его шесть лет. Оно жмет к вечеру. Я сниму его, когда Марьяна приедет на границу и запишет развод в реестре. Не раньше. Пока я его ношу, я имею право говорить с тобой как свободная женщина, а не как бросившая жена.

— Ты не бросившая, — сказал он.

— Я ушла. Это одно и то же в твоем совете. — Я закрыла жестянку. — Положи ключ от кухни на полку. Если хочешь остаться работником — оставайся. Если хочешь идти к Брону как альфа — иди. Только не стой у моей